Конец парада. Каждому свое - Мэдокс Форд Форд. Страница 1

Форд Мэдокс Форд

Конец парада. Каждому свое

Ford Madox Ford

PARADE’S END

Перевод с английского Ольги Лемпицкой

Литературная редактура Сергея Рюмина

* * *

Часть первая

Глава первая

Двое молодых людей из класса государственных служащих сидели в безупречно оборудованном пассажирском вагоне. Поскрипывали кожаные ремни безопасности, сияли девственной чистотой зеркала под новенькими багажными полками; пухлые сиденья украшал сложный узор в виде миниатюрных драконов, специально разработанный геометром из Кельна. В купе приятно пахло лаком и чистотой; механизм работал надежно (как британская биржа ценных бумаг, подумал Тидженс). Поезд шел быстро, однако, качнись он или подпрыгни на стыке рельсов (кроме поворота на Тонбридж или стрелок в Ашворде, где подобное недоразумение вполне ожидаемо и позволительно), Макмастер обязательно написал бы жалобу в железнодорожную компанию. Возможно, сразу в «Таймс».

Дело в том, что их класс правил не только недавно созданным Имперским департаментом статистики под руководством сэра Реджинальда Инглби, но и миром в целом. Поэтому, встретив нерадивого полицейского, невежливого носильщика, тускловатый уличный фонарь или узнав об огрехах социальных служб либо беспорядках за рубежом, государственный служащий незамедлительно принимал меры – возмущаясь (в непринужденной манере выпускника престижного колледжа) или строча в «Таймс» гневные «покуда» и «доколе». Еще они писали в авторитетные, поныне здравствующие журналы, охватывая вниманием нравы, искусство, дипломатию, внешнюю торговлю Империи, а также личную жизнь покойных политических деятелей и литераторов.

Макмастер уж тот точно принял бы меры, насчет себя Тидженс не был так уверен. Вышеупомянутый Макмастер сидел перед ним – небольшого роста, типичный виг [1] с аккуратной острой бородкой, какие иногда носят некрупные мужчины, чтобы подчеркнуть и без того яркую индивидуальность, жесткие черные волосы, нещадно зачесанные металлическим гребнем, острый нос, крепкие ровные зубы, идеально отглаженный воротничок, галстук, подобранный под цвет глаз (Тидженс знал, что это не случайность) – стальной с черными крапинками – и перехваченный золотым кольцом.

Какого цвета его собственный галстук, Тидженс не помнил. Он только на минуту, поймав кеб, заехал из конторы в их комнаты, надел свободный костюм и мягкую рубашку, быстро, но методично упаковал массу вещей в огромную дорожную сумку, намереваясь закинуть ее в багажный отсек. Тидженс терпеть не мог, чтобы кто-то трогал его вещи, никогда не позволял горничной жены его собирать, морщился, когда его сумку брали носильщики. Будучи убежденным тори, он не любил переодеваться, поэтому сидел в купе в больших коричневых ботинках для гольфа с высокими рантами и шипами, подавшись вперед на краешке кожаного сиденья, положив огромные белые ладони на широко расставленные колени и пребывая в глубокой задумчивости.

Макмастер, напротив, откинулся на спинку, сосредоточенно и даже хмуро изучая не скрепленные между собой листы с печатным текстом. Тидженс знал, что это важный момент для Макмастера. Он проверял гранки своей первой книги.

Литература для Макмастера была вопросом сложным и многогранным. К примеру, когда его спрашивали, писатель ли он, Макмастер, смущенно пожимая плечами, отвечал интересующейся даме (мужчины не задавали подобных вопросов очевидно состоятельному человеку):

– Нет, что вы! – И добавлял, скромно улыбаясь: – Писатель – это громко сказано… Так, балуюсь на досуге. Наверное, критик. Да, пожалуй, меня можно назвать критиком.

Тем не менее Макмастер часто вращался в гостиных с длинными шторами, голубым фарфором и обоями в крупный цветок, где собиралась творческая богема. Там подобные знаки внимания он считал заслуженными и принимал спокойно.

Однако же, если похвала исходила от сэра Реджинальда, благодарил:

– Вы очень добры, сэр Реджинальд.

Тидженс считал, что друг в обоих случаях ведет себя сообразно обстоятельствам.

Макмастер был слегка выше Тидженса по службе и, возможно, слегка старше. Точный возраст, а также детали происхождения товарища Тидженс не выяснял. Макмастер, с его шотландским выговором и умением поддержать беседу, был вполне желанным гостем на популярных домашних приемах. Он авторитетно рассуждал о Ботичелли, Россетти и ранних итальянских мастерах, которых именовал самоучками, и хотел, чтобы его уважительно выслушивали. Тидженс не раз встречал Макмастера на этих приемах и ничего не имел против.

Поскольку эти собрания, хоть и не являлись высшим обществом, были необходимой ступенью на долгом и сложном карьерном пути высокопоставленного чиновника, сам Тидженс, будучи совершенно равнодушен к должностям и положению в обществе, поощрял, хоть и не без иронии, устремления друга. Дружба их была странной, но именно странные дружеские связи зачастую бывают прочнее других.

Сам Тидженс, младший сын йоркширского землевладельца, всегда имел все лучшее, к чему стремится любой высокопоставленный чиновник. Он не был честолюбив, однако все эти вещи в типично английской манере приходили к нему сами собой. Тидженс мог позволить себе не задумываться о том, как он одевается, где бывает и что говорит. Мать выделила ему небольшой личный доход, к которому прибавилось жалование в Имперском департаменте статистики и женитьба на состоятельной женщине. Как истинный тори, он в совершенстве владел искусством тонкой насмешки, что добавляло ему уважения в обществе. Ему было двадцать шесть, но, будучи очень крупным, по-йоркширски простоватым и слегка небрежным, он выглядел старше своих лет. Начальник Тидженса, сэр Реджинальд Инглби, всегда внимательно выслушивал его мнение об общественных тенденциях и их отражении в статистике.

– Вы ходячая энциклопедия, Тидженс! – восклицал он порой.

Тидженс предполагал, что Макмастер – сын священника. Впрочем, он мог с таким же успехом оказаться сыном купарского [2] лавочника или эдинбургского носильщика – шотландцев не разберешь. Поскольку Макмастер о своем происхождении упорно молчал, люди, приняв его в свой круг, переставали задаваться этим вопросом.

Тидженс всегда принимал Макмастера: в школе Клифтона, в университете Кембриджа, в конторе на Чансери-Лейн и в их комнатах в квартале Грейс-Инн [3]. Он питал к другу глубокую привязанность и даже благодарность. Макмастер, по всей видимости, разделял его чувства. Во всяком случае, старался быть полезным. Работая в казначействе личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, Макмастер расхвалил начальнику многочисленные таланты Тидженса, на тот момент оканчивающего университет. Сэр Реджинальд как раз искал сотрудников для своего детища – нового департамента, поэтому с готовностью взял Тидженса на роль третьего заместителя. Зато местом в казначействе у сэра Томаса Блока Макмастер был обязан отцу Тидженса. Если на то пошло, семья Тидженсов, а точнее мать, выделила небольшую сумму, чтобы помочь Макмастеру окончить Кембридж и обосноваться в столице. Он выплатил часть долга, а также предоставил Тидженсу комнату в своих апартаментах, когда тот в свою очередь приехал в Лондон.

Молодой шотландец вполне мог принять помощь, не оскорбившись. Поэтому Тидженс, заглянув как-то утром к своей добросердечной и благочестивой матушке, сказал:

– Помните Макмастера, мама? Ему нужно немного денег до конца учебы.

– Хорошо, дорогой. Сколько? – ответила та.

Будь на месте Макмастера англичанин, подобная услуга подчеркнула бы классовое неравенство, но с шотландцем такой проблемы не возникало.