Деревенский лекарь (СИ) - Денира Анна. Страница 1

Анна Денира

Деревенский лекарь

Пролог

Жизнь деревенского лекаря очень непроста. Хоть дело это благородное, и нет в поселении нашем должности более уважаемой, трудно людей на ноги ставить, когда из лекарств под рукой только травы, спирт да слюни. А коль завозят торговцы лекарства городские, так тут уж деревенские наши носом вертят, не хотят таблетки пить, им только настойки подавай. Лечебница у нас старенькая, но чистая, за что бабу Ишку благодарить надо. В городе таких санитарами зовут, но она за обращение подобное тряпкой половой хлестать начинает. Убирает баба Ишка на совесть, про гигиену знает и пациентов в страхе держит, да уж больно на чистоте помешана. Коль стошнит кого на пол, сам убирать будет за собой под взглядом злобным.

Похвастаться мы и хирургом можем! Зовут его Тувелдон, что в переводе с древнего означает «сильно прожаренный». Да только как корабль назовешь, так он и поплывет: хирург наш, что ни свет, уж прожаренный на лавке дремлет. Но нет ему равных в деле своем. Видели б вы, как он скальпелем орудует да зубы вырывает! Такой опыт не пропьешь, хоть Тувелдон и пытается.

Меня же Миреваэль зовут, и, хоть имя мое под стать эльфийскому, деревенские кличут меня Мирой, Валькой или Дохтуром. Искусству лекарскому я у родителей училась, они у меня всю жизнь в больнице деревенской проработали, да только работа их же и забрала. Уж лет пять прошло, как зараза жестокая народ проредила, а до сих пор напрягаются люди, коль закашляет кто внезапно. Вот и решила я себя всю медицине посвятить, чтоб спасать да помогать.

Сложное это дело, зачастую и вовсе непонятное, но не для того к нам люди ходят, чтоб сомнения в глазах видеть. Лекари деревенские – народ закаленный, мы на жизнь под другим углом смотрим, а острия юмором скрашиваем. Специфическим, конечно, уж больно, да только это вместе с образованием приходит.

Нет у нас выходных, порой и в больнице ночуем, чтоб больного на ноги поставить. Коль отравится кто или под лихорадкой сляжет, так зовут меня сразу, даже если ночь во дворе. Нет в деревне нашей докторов других, а потому некогда мне за себя подумать. Вот уж двадцать пять годков, а не сжимает колечко заветное безымянный палец. Но нет у меня времени о муже мечтать, я о нем только в овуляцию беспощадную вспоминаю. Подруги мои уже второго нянчат, а я и о первом боюсь подумать.

И все ж промелькнула однажды мысль паршивая об одиночестве, а вселенная возьми да и начни это желание исполнять. Так и понеслась жизнь моя рутинная в бездну.

1

Хоть и есть у меня домишко, что без хозяйки пылью покрывается, утро неизменно я встречаю в больнице. Есть нечто волшебное в чашке мятного чая на крыльце после ночки сложной, и если б не рвался пастушок Сальмонел над тазом холодным, то я бы, не изменяя традиции, встречала бы рассвет и не запыленную прохладу нового дня. Нажравшись под кустом странных ягод, паренек под гневные вскрики бабы Ишки заблевал нам прошлым вечером всю больницу, а как противоядие получил, так с унитаза полночи не слазил. Подействовало лекарство, да только бестолочь малолетняя, проголодавшись, начала желудок себе забивать по утру, но тут уж санитарка наша на опережение пошла. Не успел Сальмонел сказать «уэ», как тащила его уже Ишка к туалету за шкирку.

Он у нас один такой сегодня, да только сколь ни объясняй, пастушок все равно всё в рот тянет, словно жизнь ему не мила. Слышала я, мол, капельницы в городе популярны стали, чтоб жидкость в теле восполнять, да только народ деревенский к инновациям скверно относится. Пыталась я в прошлом году про геморрой люду простому рассказать, да так никто и не пришел обследоваться. Прячут мужики жопы, стесняются, а бабы только руками машут, говорят, мол, нечего девке молодой туда заглядывать. А как не заглядывать? Это для них осмотры лишь стеснение вызывают, а я на организм человеческий по-другому смотрю, по-научному.

Проблевался пастушок, извинился, да улегся спать на койку. У нас их в целом-то немного: десяток кроватей скрипучих, что в комнате одной друг напротив друга стоят. Второе помещение под операционную сделано, а в третьей коморке на лад современный мы кабинет доктора обустроили, где чай пили да бумаги исписывали. Селяне нам туалет добротный сделали, пристройку небольшую смастерили, чтоб припасы хранить, а Ишка перед больницей сад разбила да мужа своего-плотника надоумила лавки поставить. Нравится мне лечебница наша, да только плохо, что в помещении все одном сидят. Но люд наш редко тут задерживается, бежит домой долечиваться, чтоб быстрее на огороды выйти.

Проверив пастушка, я в свой кабинет ушла, где Ишка заботливо на лепешки варенье мазала. Женщиной она была тучной, пышногрудой и низкорослой, что не мешало ей шустро передвигаться по больнице. Туго волосы в пучок завязывая, она всегда голову платком покрывала, и я у нее привычку эту полезную переняла. Копна у меня густая рыжая, вечно в глаза лезущая – и отстричь жалко, и от тугого плетения голова раскалывается. Глаза зеленые, но уставшие, после ночи бессонной красные, еще и круги темные от недосыпа хронического. Сама худая и высокая, грудь маленькая, а руки вечно в йоде да спиртом пахнут. Некогда мне о себе заботиться, хоть и хочется порой маску огуречную сделать. Ишка говорит, что я девка видная, но неухоженная, что мужика бы мне, а там авось и круги под глазами пройдут. А я ж и не против, да только кому нужна жена, что дома не появляется и погреб пустым держит?

– Держите, Дохтур, – заботливо проворковала Ишка, протягивая мне лепешку, – это мне дочка передала, сама делает.

– Малиновое! Ох и люблю же я варенье это!

– Я тогда еще принесу. Вы кушайте-кушайте, вам бы раздобреть чутка, а то халат белый как на скелете висит.

– Вес лишний на суставах сказывается!

– Да коль он скажется, когда тут и веса-то никакого!

Жадно откусив лепешку с вареньем, я запила завтрак чаем, прикрыв глаза от наслаждения. Хорошо, что в больнице осталась: дома-то и есть нечего.

– О, слышите? – встрепенулась Ишка, услышав стук входной дверцы. – Идет. Шаркает! Снова всю ночь в таверне хрюкал!

Неритмичные, даже хаотичные шаги на мгновение прекратились. Должно быть, остановился хирург напротив койки с пастушком, чтоб на пациента глянуть. А тот, видать, и проснулся опять, вскрикнул от испуга и снова к туалету понесся. Дойдя, шатаясь, до кабинета, Тувелдон тотчас рухнул на старенькую софу, опорой для которой были не ножки, а поленья.

– Поглядите, – возмущенно хмыкнула Ишка, – тебе, черт пьющий, уже по возрасту за здоровьем следить надобно!

– Больше знаешь – крепче пьешь, – с трудом пробормотал мужчина, почесывая едва наметившуюся бородку.

– Слыхала я это уже. На все оправдание найдет! Где очки свои посеял?

– Оп, ля! – вытащив оправу из нагрудного кармана, Тувелдон, щурясь, с минуту смотрел на оправу, пытаясь обнаружить подвох. – А где…линзы?

– Неужели вы опять потеряли? – устало спросила я, вспоминая, сколько времени заняло изготовление новых очков в прошлый раз.

– Ах ты, черт! – тут же завелась Ишка, схватив со стула полотенце. – Я тебя, черт старый, сейчас закодирую! А ну, вставай!

Отвернувшись от очередной попытки приучить хирурга к здоровому образу жизни, я медленно потягивала вкусный чай, предвкушая новый рабочий день. Позади слышались женские крики, хлесткие удары мокрого полотенца и далекие потуги пастушка, что словно старался очиститься сразу с двух сторон. За распахнутым настежь окном щебетали птицы, и стрекотали кузнечики. Искренне понадеявшись, что в такое чудесное утро пациентов больше не будет, я решила отправиться в лес за травами, а после посвятить всю себя чтению. А если и вечером…Нет-нет, вечером непременно кто-нибудь да придет. Уж такова жизнь деревенского лекаря, и я ей вполне довольна.

2

Оборотни к нам часто заглядывали. Как пройдет полнолуние, так сразу поутру вся стая с соплями возится. Они ж пред обращениями всю одежду с себя снимают да сидят на лужайке голышом, ждут свою спутницу круглолицую, а как вернутся в облик человеческий, так бегут по домам в чем мать родила. В полнолуние в лес соваться не стоит, чтоб человеческие чресла глаза не мозолили, но девок незамужних это не останавливает вовсе. Оборотни – крепкий народец, мужики их высокие да крепко сложенные, вот и бегут бабы наши смотреть, ничего не боятся. Но хоть здоровье у них отменное, а все ж холодно ночью, вот и идут они к доктору, носами хлюпая. Забитый нос – плохой помощник на охоте. Иной раз придешь на работу, а они там в очередь выстроились, сморкаться нормально не умеют, стоят да давятся. Нудисты сопленосые…