Ворота к морю - Джонсон Джейн. Страница 1

Джейн Джонсон

Ворота к морю

Jane Johnson

THE SEA GATE

* * *

Ведь любовь – даже жгучая – вянет, как роза

Иль как водоросль в море, что с розой сходна.

Разве мертвые любят еще своих милых?

Выживает ли страсть в гробовой глубине?

Нет: любовь им чужда, как траве на могилах

Или волне.

Здесь люди и розы смешались друг с другом,

Их забыли кусты и просторы полей,

И дыхание времени веет над лугом,

Лишь мечтая, чтоб лето пришло поскорей.

Алджернон Чарльз Суинберн. Покинутый сад [1]

Глава 1

Бекки

Я отнимаю телефон от уха, обрываю связь и стою, уставившись на отпечатавшийся на темном экране след жирного крема и пудры – косметики, которой я обычно почти и не пользуюсь. Стираю пятно большим пальцем и убираю телефон в карман пиджака. Трудно осознать смысл слов, только что звучавших у меня в ухе.

«При исследовании кое-что обнаружили…»

Напротив, по другую сторону улицы, две женщины продолжают громко выяснять отношения: их перепалка началась как раз в тот самый миг, когда у меня зазвонил телефон. Женщина на красной машине встала на парковочное место, которое как раз собиралась занять другая женщина, ехавшая задним ходом на грязном внедорожнике. Движение рядом с ними замерло: люди останавливаются поглазеть на скандал. Некоторые выступают в поддержку той или другой стороны. Летят в обоих направлениях запальчивые реплики, щелкают камеры телефонов. Еще минуту назад и меня могла бы увлечь эта бурная маленькая драма. Теперь же она кажется нелепостью. Так и тянет перебежать через дорогу и сказать женщинам: жизнь слишком коротка, чтобы злиться из-за таких пустяков! Однако я не двигаюсь с места. Я словно вырвана из этого мира. Слова, только что услышанные по телефону, жужжат в голове, будто разгневанные пчелы, а потом уносятся прочь, оставив после себя горечь и сожаление с ноткой страха.

«Возможно, ничего страшного и нет, но необходимо проверить еще раз, просто чтобы убедиться…»

«Маме нужно сказать», – думаю я и тут же вспоминаю, почему я здесь. Маме я больше ничего не смогу рассказать, никогда в жизни.

Пригородный автобус дважды сердито сигналит, возвращая меня в реальность, и я наблюдаю, как женщина на грязном внедорожнике, признав поражение, отъезжает, скрипя шинами по асфальту. Людской поток устремляется дальше, обтекая меня, а я все стою на углу – неподвижная точка, камешек в бурном ручье. Затем снова раздается гудок, и кто-то окликает меня по имени.

– Бекки? Давай скорей, мы опаздываем. Вот ей-богу же, бабам за рулем не место. Десять минут проторчал в этой чертовой пробке!

Это мой брат Джеймс в своем блестящем «лексусе», а рядом, на пассажирском сиденье, – его жена Иви. Сердце у меня обрывается. Рядом с Иви, с ее тщательно подобранным гардеробом и изысканными манерами, я и в лучшие-то времена чувствую себя какой-то побирушкой. Стыдясь своей плохо сидящей черной юбки, которую уже много лет не надевала, я забираюсь на заднее сиденье и натянуто улыбаюсь, пряча за этой улыбкой ужас. Мой брат и его жена по сравнению со мной – словно другой биологический вид.

Похороны – тяжкое событие, и неважно даже, что именно связывает тебя с покойным. Ты в незнакомой обстановке, в непривычной одежде, прощаешься с человеком, который тебя уже не видит и не слышит, не знаешь, что делать – сесть или встать, и все эти ритуалы едва ли не мучительнее самой утраты. Непременно что-то выбьет тебя из колеи, что-то окажется не так: дежурное соболезнование священника, который твоего родного человека знать не знал, детский плач, внезапно врывающийся в раздумчивую тишину, фальшивая нота в погребальном гимне… И все это время ты одна со своими мыслями, твоя связь с ушедшим вдруг истончается до такой степени, что становится похожа на трепещущую в воздухе паутинку, и ты уже сама не знаешь, кто ты. А потом, так же внезапно, тебя охватывает почти невыносимая тоска от осознания быстротечности жизни, и ты замечаешь, как дрожат у тебя руки: так, что слова гимна на странице расплываются перед глазами. И в душу закрадывается сомнение: а так ли искренне ты скорбишь по матери, не примешивается ли к этой скорби крупица-другая эгоистичной жалости к себе, приправляющая это горестное событие ужасом перед бренностью твоего собственного бытия?

Когда отпевание заканчивается, я оглядываюсь вокруг. Кроме Джеймса и Иви, я узнаю только парочку маминых друзей из ассоциации «Рамблерс» – мужчину в сопровождении седовласой дамы в темно-красной шляпке с сетчатой вуалью, наверняка пролежавшей до этого в коробке не один десяток лет, со времен чьей-нибудь свадьбы, – и еще одно семейство из четырех человек: Розу, белокурую литовку, которая приходила помогать маме по хозяйству, ее мужа и двоих детей. С Розой мы потом коротко обнимаемся возле крематория, под яркими лучами солнца.

– Мне очень жаль вашу маму. Эта новость стала для меня ужасным сюрпризом. – Она вглядывается в меня. – Какая вы бледная! Как вы себя чувствуете, Бекки? – спрашивает она, и я отвечаю как всегда. Она заглядывает мне через плечо. – А где же ваш красавчик?

Хороший вопрос. Я чувствую, как отчаянная тоска по Эдди опаляет меня изнутри, словно огнем. Бормочу что-то о неотложных делах и быстро меняю тему, стараясь принять бодрый тон:

– А как у вас с Лукасом, все хорошо? Вы хорошо выглядите! А девочки-то как выросли!

– Анна как раз заканчивает вторую ступень. Очень удачно для переезда.

– Вы переезжаете? Куда же?

Она смотрит на меня удивленно, как будто ответ разумеется сам собой.

– Домой, в Литву. Если честно, стало чувствоваться, что нам здесь уже не очень-то рады. К тому же Лукас говорит, что в энергетической компании для нас найдется хорошая работа, так что самое время уезжать. – Она кладет мне руку на плечо. – Знаете, я бы приходила помогать Дженни почаще, если бы знала, что она больна. Не ради денег, вы же понимаете, – поспешно добавляет она. – Но она не говорила мне, что болеет.

– Она и нам не говорила, – отвечаю я.

Мамина смерть кажется чем-то нереальным. Почему я была так невнимательна во время наших с ней телефонных разговоров два раза в неделю? Кучу намеков, должно быть, упустила. Не колебалась ли она слегка перед ответом, когда я спрашивала, как она себя чувствует? Сам ответ всегда был один: «Хорошо, милая. Но это ладно, а ты-то как?», а я и не замечала, как она меняет тему. Мама всю жизнь ставила на первое место других, а не себя. Я даже не знала, что в последний раз она говорила со мной уже из больницы: она ведь отовсюду звонила с одного и того же мобильного телефона.

– Почему она не сказала нам, что так тяжело больна? – спросила я брата, когда он позвонил, чтобы сообщить ужасную новость.

Неловкая пауза.

– Мне сказала, – ответил он. – Но совсем недавно. Сказала, что сделать уже ничего нельзя, а у тебя и так забот хватает. Она знала, что я не стану квохтать, просто сделаю все, как она хочет.

Слово «квохтать» больно ранило меня. Я всегда вываливала на маму свои беды: кому же еще, как не маме, рассказывать о своих самых потаенных страхах и ежедневных несчастьях? Всякий раз, когда случалось что-то ужасное, я думала: «Ну, по крайней мере, будет о чем поговорить с мамой», и отмечала забавные или мрачные детали, которыми уместно будет украсить свой рассказ.