Дети окраин - Грозная Кира. Страница 1

Кира Грозная

Дети окраин

* * *

Дети окраин

1. Мой друг Пашка

Время моей юности – девяностые. Мои места – рабочие окраины, задворки культурной столицы, парки отстоя и рельсы, ведущие в тупик. Всё это – было, а для меня и сейчас ещё живо и ощутимо, так что можно потрогать, понюхать, вдохнуть… И увидеть молодые, смешливые лица друзей, которые находились рядом тогда, и без которых не было бы меня нынешней.

Я – психолог, и я – мать аутиста. Такое иногда случается с людьми, и местоположение при этом совершенно не играет роли. Окраина тут ни при чём. Моего сына зовут так же, как звали друга моей юности, раздолбая и весельчака: Павлом. Кроме имени, ничего общего у них не было и нет.

Пашка Рыжий – и Павлик-Кудряшка. Душа нараспашку – и вещь в себе. Что у них может быть общего?

Всё началось в тот день, когда я, выпускница вуза с дипломом психолога, впервые переступила порог управления транспортной милиции, и одним из первых поприветствовать молодую сотрудницу явился Пашка Веременко.

Женщин в девяностые в российской милиции было мало. А психологи в органах внутренних дел вообще появились только что. Кто они – инопланетяне? «Вы читаете мысли?» – спрашивали меня новые сотрудники, конечно, в шутку, но и с некоторым испугом. Мужчины небольшими группками сходились со мною знакомиться. Пашка явился один. В отличие от прочих коллег, одет он был «по гражданке»: зелёный пиджак, бежевые брюки и желтые мокасины. Его тёмно-русые волосы отливали рыжиной; больше всего «цвет бестии» ударял в аккуратно подстриженную бородку. Карие, немного навыкате, глаза, еле заметные веснушки на переносице, нос с горбинкой. Странное впечатление он производил. Аристократичный, слегка помятый. Выражение лица – нарочито простодушное, и в то же время с хитрецой: не знаешь, чего от него ждать.

– Павел Александрович Веременко, – представился он.

И, протягивая руку, добавил:

– Для друзей – Паша.

– Виктория Сергеевна Громова, – я слегка пожала его пальцы. – Можно просто Вика.

Всегда обращаю внимание на мужские руки. Пашкина рука была крепкой и ухоженной. Не рабочая, но и не артистическая кисть, аккуратно подстриженные ногти, рыжие конопушки на тыльной стороне ладони.

Я была в кабинете одна. Пашка достал «из широких штанин» поллитровку «Ладоги», две стопки и ломоть копчёной колбасы.

– Ну, за знакомство, – проговорил он, преспокойно разливая водку.

Вот так «знакомство» в милиции!

– Спасибо, не хочу, – вежливо отказалась я.

Пашка усмехнулся.

– Я ведь не наезжаю на тебя за то, что не проставилась, придя в коллектив, – сказал он. – Вот и ты… Не выделывайся.

Пришлось выпить.

– Итак, познакомимся, как следует, – начал Пашка, и вдруг широко улыбнулся. – Я тут, в кадрах, незаменимый работник. Скоро сама в этом убедишься. Что ещё? Жена у меня есть. Нинка, бизнесвумен. Но девчонок люблю опекать!

Я тоже улыбнулась. Как-то он располагал к себе.

– А дети у вас есть? – спросила из вежливости.

– А как же! – Пашка прямо расцвел. – У меня пацан. Забавный такой! Ну, давай за наших детей – настоящих и будущих!

Мы чокнулись и выпили. Я поморщилась: какая гадость!

– Кстати, а тот опер, который звонил мне по объявлению в газете «Работа для вас» и просил тебя пристроить – он кто? – поинтересовался Пашка. – Жених твой?

Алексей! Я, наверное, покраснела. Оперуполномоченный управления по закрытым объектам Алексей Громов выполнил просьбу моей мамы, с которой был едва знаком. Позвонил и нашел мне место. Мама по наивности думала, что у молодого красавца-опера полно связей – а он искал мне место по объявлениям в газетах.

Да, за такого можно и замуж!

– Я его переадресовал к нашему шефу, – продолжал Пашка. – И вот ты сидишь здесь! Наш новый психолог…

– Ага. Старший психолог.

– Молодец, – одобрительно отозвался Пашка. – Но всё-таки главный психолог тут – я.

– А где вы учились? – поинтересовалась я.

– Меня жизнь учила. Тебе сколько лет?

– Двадцать два. А вам?

– А сколько бы ты мне дала? – кокетливо спросил Пашка.

– Пятьдесят, – отвечала я, не моргнув глазом.

– Ну-у, я так не играю, – расстроился Пашка. – Мне тридцать семь…

Тоже много! Однако я извинилась за свою ошибку.

– Ладно, принято, – Пашка опять наполнил стопки. – Короче, Вик, слушай сюда.

Так он сходу определил стиль нашего общения: приятельский, пацанский. Для него я с первой минуты стала не Викой, а Виком. Мне понравилось, как он произнёс моё обновленное имя – панибратски, задиристо, летуче: Вик.

Пашка положил на стол листок бумаги и достал из кармана пиджака ручку.

– Смотри, – постучал ручкой по листку. И принялся строчить.

Полтора часа он объяснял мне, чем занимается наше управление, где размещаются линейные отделы, кто ими руководит. Для Пашки все начальники были Колями, Жеками и Димонами: он – майор-предпенсионер, невысокого полёта птица – когда-то учился с ними в Москве, в академии для высшего начальствующего состава. Единственный не сделал карьеру – не дослужился ни до генерала, ни до полковника. («Потому что я не лизоблюд!») Все обогнавшие его на карьерной лестнице «высшие чины» в Пашкиных устах приобретали характеристики: «трепло», «чистоплюй», «настоящий мужик». Я узнала, например, что начальника отдела в аэропорту «Пулково» называют Герой, потому что он действительно Герой Советского Союза. И что наш Сам Самыч, генерал – человек-легенда: милиционеров запоминает по именам, даёт им квартиры. Я уяснила, к кому могу обращаться, если возникнут проблемы, а от кого лучше держаться в стороне.

Надо отдать Пашке должное: его «путеводителем» я пользовалась много лет.

– Ну, что? Всё понятно?

– Вроде всё. Спасибо тебе.

Я как-то органично перешла на «ты», хотя у меня были с этим проблемы. На «ты» со взрослым! Впрочем, Пашка – это другое дело.

– Ладно, тогда подъём, – Пашка встал и галантно протянул мне руку.

Я поднялась. Наши лица оказались вровень.

«Сейчас приставать начнёт», – подумала я.

– Пошли, покурим. С людьми пообщаемся. Тебе надо «идти в народ», а не сидеть в своём кабинете. Ну, разберёшься – девочка ты способная.

На лестнице висел густой дым. Я достала сигареты. Пашка поднёс зажигалку.

– Ты хорошо разбираешься в людях, – я уже пыталась говорить с ним на равных!

– Я просто давно служу. К тому же многих знаю по Чечне.

– Павел, а тебе приходилось убивать людей? – спросила я.

И почти испугалась собственной дерзости. Однако Пашка был спокоен:

– А то! Бывает, отстреляешься, облако развеется – видишь, лежат… Твоих рук дело или соседа – не разберёшь там, на войне.

Да уж, Пашка был поинтереснее всех тех, кого я встречала до сих пор. Если бы не Лёшка…

С Алексеем – тем самым, который по просьбе мамы нашел мне работу – дело потихоньку двигалось к свадьбе. Мы ходили по городу, обнявшись, целовались на каждом углу и поочерёдно повторяли фразу из американской комедии «Горячие головы»:

– Ах, Покойник, мы с тобой так счастливы! Люди просто не бывают так счастливы.

В управление по утрам я приходила сонная, вялая.

– Чёрт знает чем занимаешься по ночам! – подкалывал меня Пашка. – Личная жизнь не должна мешать работе. Бери пример с меня!

– С тебя? Да у тебя вся шея в засосах!

Пашка довольно смеялся, – у него это получалось дебиловато: с высунутым кончиком языка и прищуренным глазом.

Да, его работа не страдала от амурных дел! Несмотря на внешнюю Пашкину легковесность, даже раздолбайство, в кадрах его ценили – за опыт, за связи, за въедливость. Пашка ездил с проверками по дальним подразделениям – в Псков, в Мурманск, в Петрозаводск, – «на линии» у него была слава дотошного инспектора. Иногда он брал с собой меня. В подразделениях управленцев встречали накрытым столом, зазывали на охоту и на рыбалку, соблазняли шашлыками и ухой. Однако Пашка, вообще-то не дурак и погулять, и выпить, и поесть, сразу по приезде требовал все документы, и первые дня два тратил на изучение толстых папок. Прием на службу, увольнения, работа с советом ветеранов, «секретка», наставничество. Особенно его интересовали «суды чести». В отделах кадров, где это направление работы не было развито, Пашка сам его налаживал. Зато после его визитов никого не наказывали: недостатки он находил, но они всегда устранялись «в ходе проверки».