ГородоВой - Назар А.. Страница 1

А. Назар

ГородоВой

А. Назар

ГородоВой

(поэма в рассказах и клочьях)

А. Гу и брату Котовскому

Письмо

Письмо старомодно пришло на обычную почту. Опорожнив почтовый ящик, Бурмистров чуть было не выбросил его, потому как писать ему было некому, но, увидев краем глаза адрес и полное имя своё, Бурмистрова, написанные от руки, – оставил письмо (единственное из всей кучи) и пошёл к себе, по пути разворачивая и начиная читать.

«Здравствуйте, Кирилл Сергеевич, – написано тоже было от руки, старательным, как по прописям, почерком, иногда сбивавшимся на более быстрый и нервный ритм, видимо, свой обычный, но затем старательно же возвращавшимся на понятный бы Бурмистрову. – Даже не знаю, как начинать подобное письмо. Зовут меня Анна Сергеевна Семченко, – что подтверждалось обратным адресом. А странно: обычно письма от руки писали сектанты. Но они ограничивались коротким и ясным «Кв. 63» на полконверта. И больше ни адресов, ни имён. – Я ваша старшая сводная сестра по отцу – Калиновскому Сергею Михайловичу. Не знаю даже, знаете ли вы что-нибудь о нём, говорила ли вам ваша мать что-нибудь. Знаю, что вы его никогда не видели и он вас тоже. Не представляю, как вы можете сейчас к нему относиться. Наверное, мы с вами совсем чужие люди. – Правда истинная: об отце Бурмистров знал только, что у них с матерью был, что называется, служебный роман, а об этой женщине – только то, что она в тот момент уже существовала. – Тем более страшно, неловко и некрасиво даже, может быть, мне к вам обращаться. Но я это делаю от отчаяния, от большого горя. Я не знаю, какой вы человек, я могу только верить, что, прочтя это письмо, вы окажетесь великодушным, почти святым, готовым помочь незнакомому человеку, и я буду вашей вечной должницей, буду молиться о вас и всю жизнь помогать вам по 1-ой просьбе, всю жизнь работать на вас, если нужно. – Бурмистров спугнул кота, лежавшего на плите, открыв над ним полку, но так и замер с рукой на ручке открытой полки, забыв, что хотел. – Дело в том, что моя дочка Лиза смертельно больна, – далее следовало перечисление диагнозов, в которых Бурмистров не разбирался и решил пока (с 1-ого чтения) не вникать. – Нужна срочная пересадка почки. Моя не подходит. Так вышло, что отца Лизоньки я даже не знаю. Папа и мама умерли несколько лет назад. Больше родственников нет. – Кот потёрся о ногу. Бурмистров убрал руку с полки. – Вы, наверное, уже поняли. Обращаюсь к вам как к последней надежде. Если вы согласны отдать свою почку невинному, не заслужившему этих страданий ребёнку, я приду к вам вечером. Адрес ваш знаю. Письмо принесла сама. Ориентировочно вы его найдёте в течение 3 дней. Вечером 3-его дня – 15 ноября, – это было сегодня, – мы со знакомым доктором зайдём к вам сделать анализы. И если всё, дай-то Бог, окажется удачно, то тогда же и заберём у вас почку. Вам даже не нужно будет никуда ехать, совсем ничем себя утруждать. Заранее благодарна. Надеюсь на ваше понимание.

                                                      Анна Сергеевна»

Кирилл Сергеевич задумчиво пожевал щёки и губу. Сплюнул в раковину, поставил чайник и сел смотреть на пламя. На танцующий синий, как пальцы Шивы, с оранжевыми ногтями, газ. О том, где он живёт, они знают. А вот о том, что у его почек хронический пиелонефрит, как видно, нет… Что ещё они знают? А что – нет…

Кот мяукнул у ног, попросив еды. Кирилл Сергеевич встал, вздохнул, потёр брови и переносицу и занялся заточкой ножей – всех в доме – параллельно кормя кота.

Quitale

Виталий Аркадиевич и Елена Львовна жили в витрине. Дома по реновации были построены так, что на первом этаже предполагались магазины, но вот именно их дом был то ли построен неправильно, то ли в неудобном месте, то ли в опасном месте, то ли что-то ещё не понравилось владельцам магазинов, и магазины были разбиты на квартиры для тех, кто не мог или не хотел доплатить за обычную. Стены, по крайней мере, внешние, почти полностью были стеклянные. Они открывались то как окна, то как двери, то как пандусы, то как створки лифта для еды или белья. Улица смотрела внутрь, внутрь смотрела на улицу, и они были вместе, были как две части одного. Это накладывало отпечаток на поведенье жильцов, их осанку, походку и жесты, их выбор еды, телепередач, обоев и мебели, одежды, книг, у кого они были, это заворачивало сны в ещё больше слоёв, чем у других людей, и даже сны оказывались подцензурны. Батареи старались не пылать на всю катушку, чтобы стекло не нагрелось и не треснуло, ведь кто его знает, как оно устроено. Птицам не нравилось в этом доме и не нравился дом снаружи, они то и дело убивались об стёкла, кошкам же – наоборот, они смотрели, откуда хотели, куда хотели, весь день, рыбы особой разницы не заметили.

Так вот, однажды молодой парень на мотоцикле, со своей девушкой, повадились разбивать окна Виталию Аркадиевичу и Елене Львовне. Т.е. как повадились / и как разбивать – два-три раза они вносились пердящим бензиновым ветром в комнату по пандусу или в дверь, потому что в такой форме открывались окна квартиры Виталия Аркадиевича и Елены Львовны, отмахивали круг-два почёта по комнате или всей квартире, сдув стулья и статуэтки с мест, пёрнув в вазы, цветочные горшки и тарелки, задев на ходу люстру – девушка подпрыгивала для этого, вытянув руку и палец, и задевала один из свисающих декоративных хрустальных шариков (ей, видимо, нравился звон) – или схватив что-нибудь мелкое, в руку прыгнувшее, вроде ботинка, носка или бус, или гребня, что, впрочем, всегда возвращали в другой раз, – скрывались. Пандус и дверь от этого и впрямь трескались, и Виталий Аркадиевич, плюясь, заделывал их до следующего приезда. Окна решалось не открывать, но потом либо Елена Львовна, либо соседский ветер не выдерживали – и всё повторялось по-новой.

Виталий Аркадиевич, конечно, решил, что это золотая молодёжь: за то говорили стрижка молодого человека, её цвет, куртки, штаны и ботинки молодых людей, их очки и сумки, брендовые, в чём Виталий Аркадиевич, конечно же, не разбирался, но надписи эти, конечно же, видел раньше. Он перебирал в слух Елены Львовны и всякого, кто оказывался рядом, кандидатуры родителей, каждую – с безапеляционностью и твёрдостью земли, как если б соседних кандидатур не было (глава управы района, начальник местного пункта полиции, председатель суда, начальник ЖЭКа и весь-весь-весь «Ревизор»). Обычно – за починкой трубы, выныривающей из-под земли с их стороны дома – т.е. где её не могла видеть нежная пёстрая улица, с брусчаткой, кафе, фонарями и автомобильным движением – а вдруг водители стали бы смотреть на неё, что, конечно, чревато печальными, несуразными, страшными и ещё всякими там происшествиями – а видел лишь двор, травянистый, холмистый, сухоцветно-колючий-спутанный, вообще не похожий на городской. Труба была толста, шершава, ржава, что, кто бы спорил, странно для новостройки, обляпана там и тут клоками растрёпанной мешковины или брезента (или полиэтилена, или чего-то ещё), как последний стареющий змей клоками последней слезающей кожи. Шла в метре от дома вдоль всей его дворовой стороны и ныряла обратно в землю как раз там, где сторона заканчивалась. Молодые люди проезжали и по ней, и с неё попадали в квартиру. Отчего на трубе оставались крохотные противные дырочки – противные потому, что никто не знал, вода в трубе или газ, или что-то другое, но дырочки на трубе – это всегда противно и должно быть заделано. Однажды Виталий Аркадиевич нашёл такую дырочку залепленной жвачкой – это стало доказательством в его глазах (того, что оставляют дырочки шалопаи на мотоцикле).

Елена Львовна была не столь непреклонна в суждениях и чаще вспоминала молодость. Как её катали на угнанном катамаране, как она носила еду дружку, работавшему в психбольнице, как с другим молодым человеком они сидели в звукорежиссёрской будке театра и смотрели спектакли, потому что звукорежиссёром был молодой человек… впрочем, это уже далеко от начальной темы и данного нам времени, да-да-да.