ГородоВой - Назар А.. Страница 2

Так вот, однажды раздосадованные Виталий Аркадиевич и Елена Львовна превратили свою квартиру в ловушку…

…Ловушка сработала, дети и мотоцикл (если считать его живым) метались по маленькому (однокомнатному) пространству, врезаясь в предметы, в панике вертя головами и не находя ничего знакомого, судорожно, много двигаясь, чтобы вырваться (прорвать ли ловушку, попасть ли случайно в выход) – абсолютно как птицы, только-только пойманные – пока из мотоцикла вытекала жизнь, уходило дыхание и замедлялись, чтоб встать, органы. И, пока это не произошло, надо было решать, какой тон взять: угрозы? уверенно-наглый? униженно-извиняющийся? с надеждой на примирение? И, может – после понятных нотаций – всё бы закончилось чаепитием, у девушки в сумке как раз оставалась пара их, надкусанных, правда, булочек…

Досада подсовывала в глаза и в руки Виталь Аркадича и Елен Львовны разные полезные предметы: кухонные ножи, лопату, топор, молоток, молоток кухонный, цветочные горшки и вазы, тарелки, подушки, скотч, обувь, аэрозоль от насекомых, ремень, шейный платок, письменные принадлежности… В то же время что-то мелькало – при взгляде на этих красивых и молодых – вроде: а хорошо бы всем вместе попить чай, если этим закончится, то Елена Львовна уже знала, что первым достанет из холодильника…

Но пока мотоцикл ездил, и старшие были ещё злы и не отомщены достаточно, а молодые ещё испуганы, в полном хаосе и незнании, чего ожидать, и готовы к любым (наверно…), даже радикальным, собственным действиям…

Делайте ставки: чем кончится наш инцидент?

Одной паршивой ночью

Мы закрылись в фургоне посреди пешеходной дороги, прямо у школы. Вообще-то его могут эвакуировать. Что для нас, может, было бы даже выходом. Но не ночью же. Хотя что я об этом знаю?

Они закрылись в другом, таком же, или похожем, кто его ночью рассмотрит и какая, фиг, разница. Их и вовсе стоял частью (задницей) на газоне, под самым школьным забором. Может, их эвакуируют? Вот был бы выход так выход, желательно так, чтоб они не вернулись.

Они шумели. Ну, не то чтоб очень шумели, но не прятались. Прятались мы. А им бояться было нечего. Они выходили отлить или купить пиво, по одному, спокойно, внутри их фургона жил смех и, наверно, они там играли в игры и взыривали видосики, кроме дежурных. Дежурные наблюдали за нами в бойницы, в щели фургона, и выходя на улицу.

Мы не знали, знают ли они, что мы в другом фургоне, или лишь то, что мы где-то поблизости. Они не пустят нас домой. Они-то могут ночевать и в фургоне, похоже, придётся и нам. Глупые хищники – не умнее ли затаиться, чтоб мы их не видели? Или мы настолько добыча, что с нами не надо напрягать ум, напрягать физические способности, это уже предопределено, что мы попадёмся, сами, без их усилий, неизбежно и скучно? Или они не тигры, они скорей альфа-гориллы, мы им по приколу, они всё равно сильней…

В нашем фургоне следили за ними даже когда не следили физически. Даже отвернувшись, даже думая о своём. Невозможно ведь столько сидеть без изменений и думать только о том, что тебя нервирует, так ведь? Говоря за меня, по крайней мере.

В мою голову почему-то настойчиво совался утренний бомж – всякий раз, как я отвлекался от наблюдений на мысли – всплывал там, как самое первое и самое важное, что там было. Раньше, чем вспомнится что-то ещё. Не знаю, почему он был первый в очереди. Я увидел его, когда шёл утром в школу, кажется, даже здесь же, когда фургонов не было, а были лавочки, или близко. Он лежал на одной из них под стёганым одеялом и туманно-голубым воздухом, оседавшим на лавку и всё, что на ней, крупными и мелкими каплями, вроде банных, выступающих сами собой из предметов и человеческой кожи. Лежал, открыв глаза, и равнодушно смотрел на меня. Ему было так безразлично, что я там думаю или чувствую, буду ли и дальше стоять и глазеть в ответ или пойду по своим делам, безразлично, что творит воздух, с ним и вообще, безразлично не тупо, а – потому что не стоят все эти вещи того, чтобы им уделяли внимание, время, мысли и чувства. Бомж был киргизом, или узбеком, или монголом – Нодирчик, сидящий со мной в одной фуре, прости, я из тех, кто не различает – с отросшими волосами и бородой, что твой домострой, кажется, вроде бы и не грязными, или какие они должны быть у бомжей? И совершенно не пах бомжом – впрочем, я не ходил у него под мышкой. И пьяницей тоже не пах – впрочем, я и не подходил на брудершафтное расстояние. Просто чувак, ночующий на скамейке. Мне вот тоже теперь предстоит, может, поэтому он мне так запал?

У нас в фургоне почти не двигались. Или двигались, втянув когти и скорость снизив до полушага (старушечьего шажка) в минуту. Унизительно, знаете ли, быть мышью, когда ты не мышь. Наконец чья-то светлая голова – а может не светлая, а, напротив, безбашенная и уставшая от прозябания в бездействии, да и ночь, а может она вовсе не участвовала, только тело, уставшее от того же и взявшее всё на себя – решает ползком и вприсядку, когда никого из фургонных на улице, а смех особенно громкий, пробираться до перехода подземки в полусотне метров от нас. Наш район – спальня из спален, а место, где мы, – дворы в глубине дворов, но и тут есть подземка. Я не знаю, кто такой странный, богатый и сдвинутый, что построил её тут, но спасибо ему, респект до земли, уважуха, поклоны и многая лета: из-за него, если всё удастся, кто-то из нас вынырнет считай что у себя дома, кто-то – просто в безопасном месте, кто-то – просто, блядь, в другом… Переход длинный и разветвлённый. Запинтык один: там такие же, как фургонные, только взрослые… Может, им пока нет до нас дела? Может, кто-то из них уже спит, ну хоть кто-нибудь… На самом деле я вру: об этих мы вовсе не думали. Настолько надо было свалить от одной проблемы, что, видимо, было не до другой. Мы думали о них днём – когда сразу туда не метнулись. Подземкой у нас пользуются только… только они же и пользуются. Здоровый человек, или как его: правильный, мармеладный, обычный, среднестатистический – туда не полезет впринципе…

А мы сговаривались, хотя можно было уже вполне обойтись чтением мыслей, они обточились к этому времени в одинаковые, две-три, если б они добивались от нас, чтоб мы стали муравьиной кучей, пардон, роем, они бы добились. Слава яйцам, они не добивались ничего. Пока ещё чистое, не расчётливое, не холодное, а горячее и от переизбытка, бессмысленное, безотчётное, гормональное, неподконтрольное издевательство. Да, блядь, я учусь хорошо, кто об этом подумал, вам легче? Кто пойдёт в первой кучке-могучке и что делать в разных ситуациях.

У меня неожиданно загорелось в заду пойти в этой первой. В разведгруппе, так сказать.

Выбираемся, скрючиваемся, выходим в воздух, как в издевательски-освежающий, влажно-облегающе-прохладный, безучастно открытый на все четыре и больше, для всех четырёх и больше, желающих выстрелить или вцепиться в тебя, бесконечный, отсюда и до подземки, страх. Мы бежим, каждый решая, важнее – бесшумно или – быстрей. Мы скрючены, как гномы, как карлики, у нас бороды и артрит, и наш дом под землёй, и нам надо добраться туда. Мы скрючены, потому что мы оборотни, в любую секунду должны бухнуть к своему дому и поползти по нему, оставляя его на себе комками, за шиворотом, в рукавах, в носках, за губами между зубов, по-ящеричьи, по-паучьи, по-тараканьи, мы не превращаемся в благородных животных. Моя душа не в пятках, она – в их фургоне. Целиком. Я думал, хоть часть должна быть уже под землёй, а часть – уже дома…

Поэтому, когда я реально оказываюсь на ступенях подземки и вижу, что там происходит внутри, я смотрю будто через стеклянную крышу. Они дежурят и там. Наши. Взрослые. Друг на друга не обращают внимания, но какое мне теперь дело.

Поворачиваем. Из чужого фургона вываливает человек пять, а может и три, но у страха, как говорится, глаза <…> и счёт не в том полушарии. На сей факинг случай – а кто бы в трезвом уме, не в нашем, сомневался, что будет не так? – условлено лишь одно: бежать куда хочешь, но не обратно в фургон. Вы поражены нашей гениальностью?