Москва, Адонай! - Леонтьев Артемий. Страница 71

Святославу Ржаному, хотя тот отказывался от фарша, тоже досталось, Фридрих же, несмотря на свой почтенный возраст, достаточно быстро бегал, поэтому Марфуша не смогла его догнать.

После Марфуши оказались у дома отца Лаврентия. Когда философ отдышался, он отер лоб:

– Фу-ты, что ты будешь делать… сука бешеная. Еле учесал от нее. Тошнит уже от этого говяжьего фарша, видеть его не могу…

– Фридя, вещай давай, здесь кто живет?

– Погоди, дай еще отдышусь… я уже не помню, когда улепетывал так в последний раз…

Святослав и Сизиф смотрели на философа: Сизиф часто моргал, а Ржаной только вздыхал больше и почесывал бицепсы.

– Отец Лаврентий здесь… все, можно идти дальше, двинули…

– Что за отец Лаврентий?

– Он разговаривает с душами умерших и пьет чай с повидлом. Все, больше ничего… здесь нет никакого подвоха – обычные души умерших и самый что ни на есть среднестатистический чай с повидлом. Отец Лаврентий сидит по утрам в своей лачуге, точит яблочное повидло и хлебает чаек из пиалы, а души умерших сидят на лавке напротив, подле красного уголка с иконами. Отец Лаврентий предлагает призракам чай с повидлом, но те отнекиваются, только скромно сидят, болтают своими прозрачными пятками и усмехаются. Веня ростовщик как-то предложил отцу Лаврентию устраивать платные спиритические сеансы – выручку, само собой, поровну: «25 %» – Лаврентию, а «75 %» себе, но отец Лаврентий был человеком богобоязненным и бескорыстным, поэтому выразительно сказал Вене-«жидку»: «Шел бы ты нахуй, скотина, это безнравственно, уходи, сердце мое томится и видеть тебя нет моей мочи» – после чего плюнул в рожу и захлопнул дверь. И был таков.

Последним, кто попался в Старом квартале, оказался неофит Федотка, по кличке «пришпарок в кепке». Полтора метра ростом, коротконогий пришпарок действительно постоянно бегал в кепке, снимая ее только во время богослужений. Маленький дурачок носился сломя голову по улицам с помповым ружьем системы Benelli и стрелял в чертей, которые ему всюду мерещились. При этом он без конца блажил что-нибудь по-немецки – «шайсен!» или «гутэн так, свиноферма». Таким макаром пришпарок вдребезги раскурочил и без того редкие окна, измолотил почти все стены и дважды чуть не ранил нескольких жителей. Дурака постоянно отлавливали, и от греха подальше забирали у него ружьишко, спрашивая: «Федотка, причем, скажи, ради всего святого, вот причем здесь немцы?», но пришпарок в кепке только кусал за руки тех, кто его держал, теребил веревки и в конце концов опять выкарабкивался, снова воровал ружье, патроны и продолжал стрелять в чертей, да горланить какой-то вздор, так что жители знай только уворачивались и нагибались, чтобы лихой помповой мощью им не снесло напрочь полголовы.

Философ, Сизиф и Ржаной подождали, когда у неофита-Федотки закончатся патроны – пришлось несколько минут простоять за железным вагончиком, переоборудованным одним из жителей под жилой дом. Когда выстрелы прекратились, снова воцарилась тишина, само собой, что относительная, поскольку, когда у неофита Федотки заканчивались патроны, его всегда начинали беспощадно лупцевать всем миром – поэтому тишина-то тишиной, но Федоткин нутряной вой все равно еще некоторое время колебал воздух и раздражал слух, правда, теперь пришпарок блеял не про немцев, а про что-то другое, более тесно связанное с инстинктом самосохранения и десятью заповедями Моисея.

В любом случае Сизиф уже не оглядывался, он продолжал следовать за седым затылком Фридриха и могучей спиной Ржаного. Старый квартал остался позади, дома попадались теперь гораздо более пригожие и респектабельные – здесь начинался квартал мормонов. Святослав щелкал костяшками пальцев и разминал кулаки – он не любил мормонов, может быть даже больше, чем Хуан Карлоса. Вообще по природе своей Ржаной был человеком хоть и импульсивным, но очень сдержанным – его сила, которая без конца бурлила в нем, как гейзерный поток, сдавленный почвой, постоянно требовала врагов, но понимая, что кончать Хуан Карлоса и мормонов как-то не по-христиански, он ограничивался лещами и легким членовредительством – максимум, что он мог себе позволить, это сломать мормону руку или ключицу. Ну Розенкранца пару раз в кошачье говно лицом макнул за частое упоминание имени Божьего всуе, но в целом Ржаной держал себя в руках, так как понимал, что его сила является некоторым фундаментом и опорой жизни поселения. Своего рода скрытым защитным ресурсом. В связи с необходимостью постоянно сдерживаться, в Святославе Ржаном всегда накапливалось большое изобилие лишней нереализованной обиды-печали на злачных людей, которую он выплескивал, копая глубокие ямы. Он никого не хоронил и даже не готовился к этому, а только лишь копал. Происходило это так: встречал Ржаной, скажем, мормона, ломал ему ключицу, потом резко одергивал себя, краснел, сопел, чувствовал большой приток крови к своим внушительным мышцам, затем брал лопату и как ни в чем не бывало шел копать – и копал он до тех пор, пока не истачивался совок об твердый грунт земельной утробы, либо пока черенок не рассыпался в его мозолистых, крепких руках. Обычно к моменту износа инструмента успокаивался и сам Святослав. Если же не успокаивался, то он шел к скопцам или, скажем, к хлыстам, ломал еще одну ключицу, опять краснел, сопел, брал себя в руки, хватал новую лопату и опять айда к ямам. На второй-то лопате он уж непременно успокаивался.

Его, например, спрашивали, «Как дела, Святослав? Как, мол, вообще поживаешь?». Или, скажем, такой вопрос: «В чем, брат, истина?». А Ржаной отвечал: «Могу – копать, могу – не копать». Или задавали ему другой вопрос: «Святослав, в чем твой секрет, жлобина, ты чего такой здоровый, эпидерма? Хватит жрать, а то скоро ряха треснет». Таким Ржаной сначала ласково сворачивал шею, бросал их в кювет, а затем отвечал: «Могу – копать, могу – не копать». Вообще в этом смысле устройство совковых лопат очень гармонично сочеталось с внутренней энергетикой Ржаного – в этом смысле Ржаной ощущал себя полноправным стражем правопорядка. И за это его дюже уважали и побаивались…

После Старого квартала и из-за стройного угла высокого симметричного здания показались первые мормоны. Все, как один в смокингах и фраках, кто-то просто в хорошем костюме. Начищенные туфли блестели, брючки резали воздух отглаженными стрелками. Никто не перебивал друг друга, все излагали свои мысли по очереди, только солидно кивали друг другу и по-джентельменски похлопывали по плечу. Часто аплодировали, поправляя бутоньерки в своих петлицах. Свежевыбритые и глянцевые мормоны благоухали дорогими духами. Они стояли у роскошных колонн, рядом с большим портретом Джозефа Смита-младшего. Краем уха Сизиф услышал, что они обсуждают какой-то там план спасения, о котором, дескать, только одни они знают. От мормонов и их жилищ веяло внушительным благосостоянием. В этом квартале все блестело какой-то почти что бриллиантовой роскошью. Высокие крыши со шпилями; белый мрамор и гранит, множество скульптур Девы Марии, агнцев, быков. Изобилие цветов, рассаженных по клумбам, даже небольшая собственная оранжерея, крытая стеклом – из-под которой пестрели экзотические кустарники и орхидеи.

– Обрати внимание, голуба, здесь все так респектабельно, что даже дворовые кошки отличаются какой-то особенной ухоженностью, умытостью и причесанностью, не говоря уже о том, что они совсем не срут на улицах, как, например, это делают кошки других кварталов: лощеные кошки мормонов ходят срать в квартал к старообрядцам и православным, а находясь в мормонском квартале, они терпят, в связи с чем никогда не мурлычут… мормоны очень любят белый камень, шпили, архитектурный размах, кожаные кресла, чистоту и респектабельность. А еще многоженство. Мормонские гаремы, как и интерьеры с архитектурой квартала, тоже, как видишь, отличаются особенной изысканностью – я бы даже сказал, что почти все женщины в этих гаремах были чудо, как хороши, попадались даже профессиональные модели и бывшие актрисы. По красоте и ухоженности мормонским девицам Старый квартал мог противопоставить, разве что шлюшек Иннокентия Эдуардовича проповедника – Танька и Светка проповедника были, пожалуй, что даже поэффектнее, чем самые яркие девушки из мормонских гаремов – и это несмотря на то, что шлюшки сами пришли к проповеднику, а женщин в мормонский квартал приводили «сверху», не то чтобы, конечно, силой, но, по крайней мере, за наличные доллары. Таня же и Света жили с проповедником по личностному убеждению, то есть безо всякого расчета – хотя бы уже по одному тому, что Иннокентий им не платил, а они, в свое очередь, не так уж и сильно его ругали за это. Так, бывало, погрозят пальцем или на неделю оставят без секса, но потом всегда прощали и снова становились ласковыми…