Учитель. Назад в СССР 5 (СИ) - Буров Дмитрий. Страница 28

Хуже всего то, что так называемое жюри порой выпрашивает себе понравившуюся поделку, но при этом грамот ребенку не дает. Ни работы, ни награды. Детям обидно, родителям тоже, а ничего не поделаешь, ибо начальники.

Я встряхнулся, прогоняя невидимые тени прошлого, которые всегда бесили меня в моей короткой, но насыщенной учительской деятельности.

— Это очень хорошая идея, Егор! — восклицала Ниночка. — Я ее предложу на совещании от твоего имени!

— Так стоп. Какое совещание? — окончательно вернулся я из прошлого в настоящее.

— В понедельник же педсовет, будем обсуждать вопросы празднования Октября, — затараторила Ниночка. — Я все голову ломала, чего бы такого предложить нового, увлекательного. А ты вон чего придумал! Я от твоего имени расскажу идею.

— От нашего, — поправил я пионервожатую.

— Так нечестно, Егор, — сурово сдвинув тонкие брови, выпалила Нина. — Это твоя идея, я не могу ее присвоить себе.

— Идея общая, Нина. Мы ее вместе придумали только что, так что не выдумывай, делай презентацию на совещании, — закончил я.

— Что делать? — удивилась Ниночка.

— Представь нашу идею ярко, красочно, как умеешь только ты, — объяснил я.

— Ну… хорошо…

После того как Нина уехала, я думал, спокойно выдохну. Но не тут-то было. Не успел пообедать больничной едой, закусив порцией вкуснющих пирожков от тети Глаши, как на пороге нарисовался Степан Григорьевич. Вот прямо хоть иди и жалуйся главному врачу на то, что больничный режим нарушают все кому не лень, и режим посещений в том числе.

— Беда, Егор Александрыч, — с места в карьер хмуро начал Борода.

— Что случилось?

— Эти твои элементы… не лепятся один в одно… Ерунда получается, не рисунок, а черт-те что, — пожаловался завхоз.

— Так, стоп, — остановил я Степана Григорьевича. — Этого не может быть. Такую поделку я еще в институте делал, красиво и зрелищно выходит.

— Ну… не знаю, чго ты там в институте мастерил, а все одно — не выходит… может, мы чего-то не понимаем, — еще больше нахмурился товарищ Борода. — Только я, значит, сообразил опытный образец, и вот, значит, чего у меня вышло, — буркнул Степан Григорьевич и полез в сумку, на которую я поначалу никакого внимания не обратил.

Вскоре на свет божий показалась лампочка Ильича, созданная руками Бороды. Мне трудов стоило удержаться и не рассмеяться.

— Степан Григорьевич, вы немного меня не поняли, — сдержанно высказался я. — Вы зачем все три стекла в одно склеили? Да еще и фонарики на заднем прикрепили?

— Так ты ж говорил — трехслойное… Вот и сделал из трех стекол… Я вон учительницу Веру Павловну попросил, она и нарисовала на стеклышках, чего ты удумал, — растерянно проворчал завхоз.

— Рисунки замечательные, прям то, что нужно. Значит, надо привлекать Веру Павловну к большому объекту. Только суть в том, что между стеклами должно оставаться пространство. Ну, вот в вашем случае, когда светильник небольшой, зазор примерно в сантиметр, а то и меньше нужно было оставить. Вы уж совсем маленький размер полотна выбрали.

— А ежели масштабно? — задумчиво прищурившись, внимательно слушая мои пояснения, Степан Григорьевич поглядывал то на образец, то на меня.

— В нашем случае, думаю, надо попробовать несколько вариантов, чтобы понять, когда перспектива будет видна абсолютно всем издалека.

— Чего… видна? — крякнул товарищ Борода.

— Перспектива, — терпеливо объяснил я. — Объемное трехмерное изображение… как в кино… стеклограмм… Так, понятно…

Мои попытки объяснить не увенчались успехом.

— Что-то мудреное ты говоришь, Егор Александрыч, — покачал головой Степан Григорьевич. — Я и слов-то таких не знаю. Перспектива эта… стекло чего-то там… это ж у художников, ну или вон в кино, сам говоришь. В лампе-то она зачем?

— Понимаете, мы с вами, можно сказать, первооткрыватели. В наешй лампа изображение будет как бы с 3D-эффектом. Когда человек будет смотреть на рисунок, он словно будет погружаться внутрь самой картины…

— Час от часу не легче… То стекло с граммами какое-то… Теперь вот погружения… эффекты странные… Егор Александрыч, ты хорошо себя чувствуешь? — заботливо поинтересовался Степан Григорьевич.

Я скрипнул зубами, но улыбнулся и заверил завхоза, что с моим здоровьем все в полном порядке. По глазам Бороды понял: не убедил, и завхоз переживает, что удар затылком о камень не прошел для меня бесследно. И теперь я то ли слегка брежу, то ли сильно фантазирую, пытаясь выдать желаемое за действительное.

— Вот смотрите, если вы рассоедините ваши стекла, — терпеливо принялся объяснять скептически настроенному завхозу. — А Вера Павловна немного изменит рисунок, нарисует каждую часть картины в трех разных плоскостях… передний план на первом стекле, средний на втором и задний на третьем… Черт, в трех измерениях…

Я окончательно запутался, не понимая, как донести до завхоза свою мысль. Человеку, который никогда не видел фильмы с живым звуком и эффектом погружения,

— … — вырвалось у меня. — Прошу прощения, — извинился перед собеседником.

— Ничего… бывает… — хмыкнул Борода. — Ты вот чего, Егор Александрыч… нарисовать сможешь? — предложил завхоз.

— Ну… художник из меня такой же, как и балерина… Но я попробую… Только вот с бумагой и карандашами напряженка… Хотя у меня есть блокнот, — вспомнил я.

— Уже хорошо, а вот тебе карандаш, — завхоз залез во внутренний карман и достал синий химический карандаш.

Я едва ли не с благоговением взял в руки это чудо человеческого гения. За такой карандаш в мое детство можно было много чего выменять. Особенное восхищение вызывал у нас двухцветный инструмент, который имелся у нашего детдомовского завхоза. Огрызок, который старый Владилен Потапович носил почему-то всегда за ухом, вызывал завистливые взгляды у всех без исключения пацанов. Наши детские души испытывали особый восторг, глядя на красно-синий карандаш.

Еще и потому, что за другим ухом у Потапыча, как называла его директриса, всегда торчала папироска. А уж каким необыкновенным цветом раскрашивались губы и язык, когда рисуешь или пишешь «химиком», тут и говорить нечего.

— Другого нет, — смутился Степан Григорьевич, решив, что я сомневаюсь использовать химическое граффити.

— Задумался, — пояснил я, взял карандаш, притулился возле подоконника и принялся старательно чертить, надеясь на то, что художница Вера Павловна поймет мои каракули.

— Ты гляди… целая конструкция… — восхищенно цокнув, покачал головой Степан Григорьевич, после того как спустя минут сорок, обливаясь потом и матерясь про себя, я наконец-то закончил рисовать чертеж буквально по деталям со стрелками и пояснениями.

— Вот смотрите, — я ткнул карандашом в стеклограм, разложенный на изобразительные запчасти. — Здесь я подписал, какая перспектива. Думаю, Вера Павловна поймет, как нарисовать и какой рисунок должен быть на каждом стекле. А затем надо подставку с тремя выемками-рельсами для каждого стекла. Ну и… дальше сами увидите…

Я взмок так, как будто в одиночку переколол сложил целую поленницу.

— Мудреное… — Степан Григорьевич повертел в руках рисунок, задал пару-тройку вопросов, задумчиво пожевал губами, похмыкал. Но под конец вроде понял, чего я навертел в схеме и как это должно работать.

— Ну… сварганю, Егор Александрыч… — неуверенно кивнул завхоз. — Вера Павловна точно поймет? Задний фон… передний… мудрено как-то… — в последний раз переспросил Борода, перед тем как сунуть листок в нагрудный карман и тщательно застегнуть пуговицу.

— Обязательно поймет, — подтвердил я, искренне на это надеясь.

— А ежели ветер, что тогда? — внезапно поинтересовался Борода.

— Какой ветер? — не понял я.

— Конструкция-то наша поболя этой фитюльки будет… Тут ты вон подставочку нарисовал на три рельсы. А сверху ничем не крепится… Так она ж для дома. А наша-то на демонстрацию, — пояснил Степан Григорьевич.

— Болтами промеж собой скрепим, — не задумываясь, ответил я.

— Болтами говоришь… ну-ну… Ладно, бывай, Егор Александрыч. Выписывают-то когда? А то сам видишь, без тебя оно, конечно, справляемся. Но идея-то твоя… а в твою голову мы влезть и подглядеть не можем, — поделился своими сомнениями завхоз.