Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор. Страница 21

Вместо того чтобы перечислять мельчайшие недочеты и сыпать наставлениями, я поступил, как никто не ожидал. Обойдя стол, я подошел к Илье, застывшему в ожидании. Он смотрел на меня снизу вверх, готовый к любому разносу. Я же просто положил руки ему на плечи и крепко, по-мужски, обнял. Илья замер от неожиданности, не зная, как себя вести.

— Спасибо, Илья, — тихо произнес я. — Полировка безупречна.

Отпустив кузнеца, я повернулся к Степану. Тот стоял, напрягшись. Обнял и его.

— Молодец, Степан. Ни единого люфта.

И, наконец, подошел к Кулибину. Старик смотрел на меня с лукавым прищуром, в его глазах плясали довольные искорки. Он-то знал истинную цену проделанной работы. Обнял и его, чувствуя под руками его засаленный, но добротный сюртук.

— Без вас, Иван Петрович, ничего бы не вышло.

Я отступил, обводя их взглядом. Они стояли смущенные, зато невыразимо гордые. Мой жест был безоговорочным признанием.

— Вы — мАстера, — произнес я. — Вы — творцы. Я горжусь вами.

Степан шумно выдохнул, Илья расплылся в счастливой улыбке. Кулибин удовлетворенно крякнул.

— А теперь о делах насущных, — вернулся я к столу, обретая привычный деловой тон. — Заказ для императрицы Жозефины — это наша общая победа. Ваш первый самостоятельный проект такого масштаба. И он должен быть оплачен по справедливости.

Я хмыкнул.

— Вся сумма, что придет за этот заказ, будет разделена между вами. Поровну. На троих.

Они смотрели на меня, как на безумца. Кулибин-то и большими суммами теперь владел, но даже он удивленно приподнял брови.

— Помилуй, Григорий Пантелеич! — первым опомнился Илья. — Как же так? Идея-то твоя! Чертежи твои! Мы лишь руки…

— Руки — это главное, — отрезал я. — Без ваших рук любой чертеж — испачканная бумага. Я свое уже получил — команду, на которую могу положиться. А деньги… деньги — это просто металл. Он должен работать, а не лежать в сундуке. Мое решение обсуждению не подлежит. Я выставлю послу Коленкуру такой счет, что у него глаз задергается. И все это — ваше.

Они начали было пытаться убедить меня в несправедливости, но я был непреклонен. Это был не внезапный порыв щедрости, а расчет. Я вкладывался в их будущую верность, в их готовность снова броситься в бой по первому моему слову. Я создавал клан, связанный общим делом, гордостью за ремесло.

В разгар наших препирательств Кулибин вдруг хитро усмехнулся и кивнул в сторону двери.

— Делить-то, Пантелеич, все равно на четверых придется, — проронил он.

Я обернулся. В дверной щели, притаившись, за происходящим подглядывал Прошка. Его круглые от изумления глаза, были размером с блюдца. Застигнутый врасплох, он попытался было скрыться, но было поздно.

Мастера рассмеялись.

— А и верно, Иван Петрович! — подхватил Степан. — Этот чертенок от нас не отходил. Нам все полировал. И абразив самый мелкий, как ты учил, сам на ручной мельнице готовил, пыль глотал. Без него бы мы еще неделю провозились, точно говорю.

Я смотрел на испуганного мальчишку, и на душе разлилось тепло.

— Прохор, а ну иди сюда, — позвал я.

Красный от смущения мальчишка, несмело вошел в кабинет. Подошел, не смея поднять глаз. Я положил ему руку на плечо и чуть наклонился.

— Слышал? — спросил я. — Твоя работа тоже в цене. Значит, делим на четверых.

Прошка вскинул на меня глаза, полные слез и восторга. Он что-то пролепетал, пытаясь отказаться, но я остановил его.

— Ты теперь — часть команды.

Я притянул его к себе и обнял так же, как и остальных. Худенькое, костлявое тельце дрожало. Для него это мгновение стало главным событием в жизни, важнее денег. Он был принят в семью, в настоящее, мужское дело.

Отпустив его, я увидел, как он, шмыгнув носом, отступил назад, встав в один ряд с мастерами. Теперь они стояли передо мной единой стеной. Моя гвардия и опора.

Кулибин пустил какую-то сальную шутку про сердечного хояина ювелирного дома и под ухмылки мастеров и мое ворчание увел компанию.

Тяжелая дубовая створка отсекла голоса мастеров, оставив кабинет во власть тишины. Улыбка сама собой растянула губы. Хроническая усталость испарилась. Артефакт, лежащий в футляре, был вторичен. Главным активом стала команда, механизм, который я собрал из разрозненных шестеренок, наконец-то заработал как отлаженный агрегат.

На краю стола, придавленная пресс-папье, белела карточка с витиеватым тиснением. Приглашение от Жуковского. Салон княжны Волконской. Вечер обещал быть томным, но, черт возьми, приятным. Впервые за долгое время предстоящий выход в свет воспринимался как заслуженный бонус, а не разведка боем. Успех «Зеркала» зарядил внутренние батареи, и сидеть в четырех стенах, перебирая сметы, казалось преступлением против здравого смысла.

Я, предвкушая интеллектуальную дуэль с Жуковским и хороший ужин, собрался на бал.

В коридоре, шурша юбками, возникла Варвара Павловна. Узнать в этой статной даме прежнюю задерганную управляющую оказалось непросто. Дело даже не в одежде — изменилась сама «осанка» души. Исчезла вечная тень тревоги в уголках губ, спина выпрямилась, словно в позвоночник вставили титановый штифт, а во взгляде прорезался блеск главного бухгалтера крупного холдинга. Передо мной стоял эффективный управленец.

— Григорий Пантелеич, — она преградила мне путь, прижимая к груди пухлую папку. — Минуту вашего внимания.

— Слушаю, Варвара Павловна.

— Пакет документов для товарищества готов, — начала она без прелюдий, тоном, не терпящим возражений. — Завтра стряпчий доставит чистовики на подпись. Кроме того, я подобрала помещения для Гранильных мастерских.

Папка раскрылась, явив моему взору аккуратно начерченный план.

— Три объекта. Первый — на Мойке, бывшая суконная мануфактура. Камень, надежные перекрытия, готовые цеха. Второй — у Крюкова канала. Логистика там удобнее — свой причал удешевит доставку уральского сырья процентов на десять. И третий…

Она сыпала цифрами, сметами и логистическими выкладками с пулеметной скоростью. Слушая ее, я испытывал профессиональный восторг. Варвара жила делом, просчитывая стратегию на три хода вперед. Идеальный исполнительный директор.

— Блестяще, Варвара Павловна, — мягко прервал я ее, когда речь зашла о сравнительном анализе арендных ставок. — Просто блестяще. Однако давайте перенесем совещание на завтра.

Она осеклась, удивленно вскинув брови.

— У меня сегодня, — я позволил себе легкую, расслабленную усмешку, — выходной. «Выход в свет», так сказать.

В ее глазах мелькнуло понимание. Она моментально переключилась: из жесткого менеджера снова превратилась в эмпатичного партнера, осознающего важность «перезагрузки» для шефа. Папка захлопнулась. Она улыбнулась.

— Разумеется, Григорий Пантелеич. Приятного вам вечера.

— И вам отдыхать, Варвара Павловна.

Внизу, у парадного входа, уже ждал экипаж. Мой верный цербер Ваня, монументом застыл у двери, контролируя периметр. Спокойствие нарушил резкий порыв ветра с улицы: створка распахнулась, и в вестибюль, едва не сбив меня с ног, буквально ввалилась фигура в поношенном сюртуке.

Иван, среагировав на угрозу, мгновенно вышел вперед, закрывая меня, но я жестом остановил его. Лицо визитера показалось смутно знакомым. Потрепанный вид, печать благородной бедности, но глаза — ясные, живые.

Ба! Да я знаю его. Дядя князя Оболенского. Тот самый мелкопоместный дворянин, с чьей починки началась моя карьера в этом времени, когда я тогда ремонтировал серебряную фибулу. Первый свидетель моего «дара», «нулевой пациент» моего успеха.

Выглядел он, надо признать, презентабельнее, чем в той грязной каморке дядюшки Поликарпова. Сюртук вычищен, на лице исчезла печать голодной безнадежности, сменившись выражением тревожного ожидания.

— Вы… вы меня помните? — его робкий голос дрогнул.

— Трудно забыть начало пути, — ответил я, с интересом сканируя старика. — Ваша фибула стала моим билетом в жизнь. Чем обязан?

Он нервно оглянулся на Ивана, на открытую дверь, за которой шумел вечерний Петербург.