Феникс (СИ) - Громовский Александр Евгеньевич. Страница 60

Сами того не ожидая, они вышли на набережную Нерана. Облокотясь на чугунные перила, наблюдали они, как догорает день. Впрочем, до настоящего заката было еще рановато, все-таки лето. Плыли, отражаясь в глубоких водах, рассеянные облака. Вечер лишь слегка притронулся к восточной части неба, а западная часть сверкала точно алмаз. На правом берегу, за вуалью воздуха, виднелись кварталы Старого города, его башни, шпили и флюгера. За городом до самого горизонта темнел, зеленел и золотился сосновый бор.

А здесь, у парапета, плескалась, блестела светлой рябью вода, подгоняемая течением и порывами ветра. В свежем вечернем воздухе ясен каждый звук. Свистящий шелест шин доносился с Нового моста. Цветные коробочки на колесах, поблескивая стеклами, неслись навстречу друг другу с одного берега на другой, словно не было границ, не было раздора, как будто на всей земле установился мир и покой. Пыхтел буксир, гоня перед своим тупым рылом буруны воды. Провожая суденышко взглядом, Георг по наитию стал читать стихи:

Быстроходная наша речка Бянь.

Я в дорогу рано собрался.

По теченью ялик мой плывет.

Да к тому ж и расправил паруса.

Я дремлю, и кажется сквозь сон,

Будто стерлись грани и следы

Где конец сияющих небес?

Где начало блещущей воды?

- Прелесть! - воскликнула Инга, радостно сверкая белыми зубами. - Я этого поэта тоже знаю.

- А я не знаю, как его имя. У меня на имена память дырявая...

- Его звали Хань Цзюй. И жил он около 1140 года. Нашей эры. Но все равно очень давно. А ведь ни одно слово не устарело, правда?

- Вот что значит - настоящее искусство!

- Настоящее искусство вечно, - согласилась Инга и сказала: - Теперь моя очередь. Только они не рифмованы по-русски:

Вы уехали в город на том берегу,

Чтобы построить славы дворец.

Я осталась, ничтожная, здесь, на скале,

Вслед смотрю текущим волнам.

Эти волны, в них слезы печали моей,

В них любовь моя, в них мой взгляд,

Если в них отразится тот дивный дворец,

Я не стану больше рыдать.3

- Да-а-а, - протянул Георг и внимательно взглянул на подругу. - Хорошая аллегория на наши отношения.

- Ты так думаешь?

От пристани отвалил громадный трехпалубный теплоход "Адам Голощеков", и грянула из динамиков песнь разлуки - марш "Прощание славянки". "Пароход-человек" медленно, по широкой дуге, развернулся и поплыл вниз по течению в счастливый круиз по Балтийскому морю.

- Ты заметила, как русские люди любят генералов?

- Потому что команды выполнять легче, чем думать самостоятельно...

- Ты права, мы народ-воин, язык команд нам более привычен. А главное, случай чего, ты, вроде, как и не виноват. Исполнял приказы.

Кстати, о генералах, - Инга полуобернулась, глядя исподлобья и лукаво улыбаясь. - Говорят, Голощеков тебя хвалил?

- Кто говорит?

- Ланард. Он прочитал об этом в вашей газете. В "Славянской правде".

- Вот как... Он действительно внимательно читает прессу.

- Ну вот, теперь ты на коне...

- Да не на коне я, - раздраженно ответил Георг, - а на коньке-горбунке. Который может скакнуть неизвестно куда. Все зыбко, эфемерно. Завтра, может, никакой Леберли не будет. И генерал Голощеков исчезнет. Зарежет его какой-нибудь Брут...

- Ты тщеславен. Алчешь мировой славы?

- Да нет, теперь мне бы хватило и российской... Когда-то я мечтал вернуться домой известным художником, въехать, так сказать, на пресловутом белом коне.

- Кое-кто въезжал в город на осле, и ничего - по сей день знаменит.

- Ну, ты скажешь!

Когда отзвучал звонкий смех Инги, после паузы, Георг сказал то, о чем собирался сказать еще в кафе:

- Если серьезно, то я собираюсь въехать в Россию на поезде. В Россию, моя дорогая, надо въезжать на поезде, долго-долго ехать по ее просторам... Короче говоря, я хочу вернуться домой. Тетка намекает, да и вообще... Пора. Меня там мама ждет.

И как в прорубь, как в ледяную воду нырнул, выпалил:

- Вот что: поедем со мной. Начнем новую жизнь... Может быть, там удастся построить тот "дивный дворец", который здесь не сложился... Поедем?!

Инга долго молчала, о чем-то напряженно думая.

- Можно, я все-таки подумаю. До утра? - попросила она, вымученно улыбаясь.

- Конечно, конечно... Время терпит... не горит ведь...

- Не могу понять, почему люди так ненавидят друг друга?

- В каком смысле?..

- Иногда я молюсь: пусть пришельцы из космоса расселят все нации по планетам. Чтобы никто никому не мешал...

- Это иллюзия. Всегда люди делились и кучковались. Исчезнут одни объекты для ненависти, появятся другие. Не будет евреев, арабов, негров, станут ненавидеть лысых или рыжих. Твой муж их уже ненавидит... Потом еще придумают что-нибудь. Этому нет конца. На каждое учение возникает контручение, на каждую догму - своя ересь. Так устроены люди.

- Так что же делать?

- Не знаю. А может, это как раз и защищает нас от унификации, и, в конечном счете, от диктатуры. Но за это мы платим раздорами. За все приходится платить.

- А иногда и расплачиваться...

- Вот что, милая моя, такие сложные философские вопросы лучше всего решать лежа. Так учили древние. Ву компроме?

Обнявшись, они направились от набережной обратно в затихающий город. Возле Кафедрального собора им повстречались двое пьяных представителей народа-воина. Пути их были неисповедимы. Они зигзагообразно двигались по тротуару, то сталкиваясь плечами, то разбегались в стороны. В одну из наиболее широких амплитуд этих колебаний, художник с подругой-философом проскочили между пьяными бугаями, как корабль Аргонавтов между Сциллой и Харибдой. И вовремя. Через мгновение тела с глухим треском сомкнулись. Только головы сбрякали, как два недоспелых арбуза.

- Побежали! - позвала Инга и устремилась к остановке, куда выруливал из-за угла дребезжащий, изрыгающий сизый перегар отработанной солярки, автобус-гармошка.

Георг, в два огромных прыжка, догнал Ингу, схватил ее за руку и взял на буксир. И тут на середине пути он понял, что переоценил свои силы. А ведь дистанция плевая. Раньше он ее преодолел бы в момент, вихрем. В молодости среди сверстников ему равных не было в беге, а теперь... Да что там - в молодости, еще недавно он был в хорошей форме. Но эти бессонные ночи подорвали его здоровье. От выпитого шампанского и пары рюмок ликера - даже от такой малости - в ногах разлилась какая-то расслабленность. И сердце билось неровно. Ай-яй-яй, какой позор!