Не царское это дело - Брэйн Даниэль. Страница 5

Неразборчивый негромкий шум перешел в цокающие шаги, дверь опять открылась, впустив мою сиделку и невысокую даму лет тридцати, полную, в скромном, но недешевом платье, исполненную такого достоинства, что у меня скулы свело. Дама посмотрела на меня, скупым властным жестом велела приведшей ее женщине выместись вон, подождала, пока дверь закроется, и нависла над моей постелью.

У дамы было неприятное лицо, давящий, тяжелый взгляд из-под набрякших век, и голос оказался не менее противный, будто скрипели жернова.

– Я рада, что вы пришли в себя, Александра, – доложила она, поджав тонкие губы, и я вообще перестала их видеть – только прорезанную щель. – Я молилась о вашем здравии, хотя прежде мне стоило молиться о вашем благоразумии.

– Угу.

Дама сделала вид, что не заметила.

– Теперь же я начну молиться о вразумлении его императорского величества и о ниспослании ему умягчения сердца. Как женщина, я не могу вас не понимать и позволить удалить вас от двора, из вашего дома, в таком положении. Как ваша будущая мачеха, я не могу вам потакать и потворствовать, как это делала покойная княжна Нина. Мир праху ее! Как будущая императрица, я приложу все усилия, чтобы последствия вашей беспечности и вашего легкомыслия не повредили государственным интересам.

У меня от ее болтовни начала трещать голова, и я не стала сдерживаться и застонала. Мне хотелось рявкнуть, что я хочу даже не есть, а жрать, а не вникать в какие-то тайны мадридского двора на голодный желудок. Дама же упивалась своим величием и снисходительностью ко мне.

– Ваша болезнь в каком-то смысле для вас спасение. До самых родов вы останетесь здесь, Александра, – кивнула дама, и снова губы стянулись в щель, – и будем молиться, чтобы все прошло благополучно, а после, как мне удалось убедить его императорское величество, вы выйдете в свет, как оправитесь. Ваших детей, я нисколько не сомневаюсь, устроят в достойнейшие руки, памятуя, что в них хотя бы с вашей стороны течет великодержавная кровь.

– Ты что несешь? – прохрипела я, силясь подняться, и дама, выпучив глаза, подавилась своей торжественной тихой речью. – Какая кровь, какие роды?

Я не беременна, у меня нет детей и не может их быть, бестактная дура.

Глаз у дамы задергался, губы опять сошлись в нитку, но больше ничем она недовольства не показала.

– Доктор Нильссон подтвердил ваше… положение, Александра, отпираться бессмысленно, – предупредила дама, дернув теперь уголком губ. То ли она страдала синдромом Туретта, то ли разговор этот давался ей нелегко. – Свидетелей вашего грехопадения оказалось немного, и да, доктор Нильссон сказал, что у вас будет двойня. Для вас, возможно, это сюрприз.

Однажды в январе я поехала на край земли – на берег Тихого океана. На берегу, усыпанном черным песком, не было никого, даже вездесущих чаек, студеные воды ластились ко мне, но едва я зазевалась, ноги обдало сильной волной до колен. Шум в ушах накатывал так же, как обманчивая волна.

Сколько лет, сколько раз, сколько клиник, сколько лучших врачей в разных странах – тщетные попытки, виноватые лица, эко за эко, на мне не оставалось живого места после анализов. «Комбинированное бесплодие» – доктора разводили руками, наука была бессильна, я держалась, стараясь не впадать в отчаяние, и бесшабашная улыбка стала моей визитной карточкой.

Прекратила попытки я только тогда, когда мне исполнилось сорок шесть. Возможно, я переросла – перестарела – собственную беду.

– Доктор сказал, какой у меня срок? – почти теряя сознание, пролепетала я.

– Вам рожать примерно через четыре с половиной месяца, – брюзгливо ответила дама, и на бледных ее щеках заиграл подозрительно стыдливый румянец. – Вам, Александра, лучше знать.

Четыре с половиной месяца. Моим малышам уже четыре с половиной месяца. Я беременна, и моим детям уже четыре с половиной месяца.

И эти изверги держат меня впроголодь?

– Если я еще раз, – выдохнула я, все-таки садясь на кровати, одной рукой опираясь, другой закрывая живот, – услышу…

Что услышу? Угрозы в адрес детей в моей утробе? Да, и это тоже.

– Мои дети, – отчеканила я, плавая в бассейне с эндорфинами и ничего не видя перед собой, – останутся со мной. Я их мать, и никакая сила, никакая воля, никто, совершенно никто их у меня не отберет.

Дама слушала мой выразительный монолог, нервно заламывала пальцы, и я, не отрываясь, смотрела на ее холеные руки, надеясь, что она переусердствует. Отвечать мне она не торопилась, а мне было без разницы, что она скажет.

Я беременна. Этого просто не может быть.

Я зачала, и я вынашиваю двойню. Это какая-то магия. Просто фантастика. Это чудо, и я принимаю этот нежданный дар.

– Я пришлю доктора осмотреть вас, Александра, – наконец изрекла дама, но руки терзать не перестала. На ее пальцах сверкали кольца с огромными, плохо обработанными камнями, такая небрежность в ювелирном деле меня сперва смутила, насколько я помнила шедевры этого времени. Дама блеснула камнями в очередной раз, и до меня дошло, что кольца – антиквариат и безумная фамильная ценность. Им века полтора, может, больше.

Слабость после болезни накрывала неожиданно. На лбу выступила испарина, и я упала на слишком высокие подушки.

– Извольте титуловать меня, как должно, – желчно посоветовала я даме. Будущая императрица, моя будущая мачеха. Вот наденешь корону, тогда посмотрим.

Ты ее, впрочем, сначала надень.

Но дама оказалась не промах. Я расслышала издевательский смешок и до приторности учтивый голос:

– Как вам будет угодно, ваше императорское высочество.

Послышались удаляющиеся шаги, закрылась дверь.

– А жрать? – проворчала я себе под нос, и никто меня не услышал.

Я оказалась в препаршивейшем положении. Пленница в золотой вычурной клетке. Беременная пленница. Если верить словам дамы, а не верить ей, несмотря на мою к ней антипатию, оснований не находилось, – Александра своей беременностью здорово подгадила геополитике отца. Дама уверяла, что в данном случае на моей стороне, и даже если оно так и было – решение, которое мне предлагали, меня не устраивало.

Я буду матерью. Дети останутся со мной. К чертям свинячьим условности и все международные скандалы.

Мысль не укладывалась в голове. Я сунула руки под одеяло. Животик уже внушительный, срок небольшой, но из-за того, что я жду двойню, он заметен. В клетку меня заперли только сейчас – что там дама плела про свидетелей моего грехопадения и погибшую княжну Нину? Эта княжна, вероятно, была моей наперсницей и кое-что знала, я надеюсь, погибла она не потому, просто… несчастный случай. Железнодорожная катастрофа. Она не единственная погибшая.

Но она могла знать, кто отец моих малышей. Я хмыкнула, потому что – я не лежу под забором, и если мне не несут разносолы, то это из вредности и чтобы меня проучить, а вовсе не потому, что в царских подвалах мышь повесилась. Дочь императора не пойдет по улицам с протянутой умоляюще рукой. Даже если – нет, когда! – я рожу малышей, отец, почесав под короной лысину, отправит меня куда-нибудь с глаз долой, чтобы я не смущала своим вольнодумием умы подданных. Все равно у меня будут средства к существованию. Будет крыша над головой, а дворцы и раболепие явно не то, чего мне недоставало в жизни.

Я с радостью променяю постель под голубями на маленький домик. И, повернувшись, я злобно скинула на пол одну из подушек – ах вот что значат «беременные капризы», и это меня даже умилило.

Потом я моргнула, не веря своим глазам, и, помедлив, взяла кошелек.

Он оказался у меня под подушкой, тот самый потертый кошелек из моего детства, из лоджа в горной деревушке, и сейчас я видела, что он кожаный, не дерматиновый, но в полумраке ресторана чего было не ошибиться. Я уселась, поглаживая живот и окунаясь в гормональное безумие, и нажала на замочек.

Как прежде, кошелек был пуст, и я не понимала, как он здесь очутился. Я держала его, когда погибала под крышей лоджа, и держала, когда очнулась в потерпевшем крушение поезде. Я его сразу бросила прямо там, рядом с умершей женщиной, – на кой он мне сдался? – и вот он лежит под моей подушкой. И жжет мне пальцы.