Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван. Страница 6

В животе снова громко и требовательно заурчало. Голод, отодвинутый шоком и адреналином, проснулся и заявил о себе в полный голос. Слабость накатила новой волной…

— Какая эпоха? — переспросил я, уже почти не надеясь на ответ. — Ты можешь датировать? Хоть примерно?

— Слишком мало данных. Для точной датировки необходимы артефакты. Тексты. Встреча с людьми — анализ их одежды, оружия, языка, технологий. Пока что в поле зрения только природа. Природа вне времени. Или… в своём времени.

— Ага… Как и всегда. Заладила свою шарманку! — проворчал я, ощущая, как мир начинает медленно вращаться. Есть нужно было сейчас. Немедленно. Иначе я потеряю сознание прямо здесь, на утесе, и скачусь вниз, завершив начатое кем-то до меня. — Надо бы поесть… хоть что-нибудь.

— Советую осмотреть хижину внутри, — сухим, почти язвительным тоном бросила Нейра. — Это логичное и первостепенное действие, которое следовало предпринять до попытки географического и временного анализа в вашем текущем состоянии. В жилище с высокой вероятностью могут находиться пищевые ресурсы.

— Ты такая умная! — саркастически воскликнул я, чувствуя, как злость придает немного сил. — Будешь много умничать — сотру из памяти…

— Это невозможно…

— Найду способ.

Я развернулся и, скрипя зубами от новой вспышки боли в колене, пополз обратно в прохладный и гостеприимный полумрак грота. Обратный путь показался мне еще длиннее. Но я справился.

Войлок, служивший дверью, был сдвинут в сторону. Я вполз внутрь хижины и натолкнулся на густую стену из запахов. Это был сложный и многослойный букет. Пахло дымом очага и сушеными травами. Горькие, пряные и лекарственные соцветия щекотали ноздри. Веяло еще чем-то кисло-сладким — возможно, сушеными ягодами или кореньями. Пахло бедностью, но не нищетой. Это был запах жизни, намеренно втиснутой в узкие и аскетичные рамки.

Хижина оказалась крошечной. Несколько шагов в длину, два в ширину. Пол был покрыт грубыми, аккуратно подогнанными друг к другу циновками из тростника или осоки. В центре находился очаг в виде аккуратно сложенного из речных камней кольца. Зола в нем была холодной и серой. Над очагом, на железном крюке, вбитом в балку, висел почерневший от копоти и времени железный котелок с полукруглой ручкой.

Справа от входа расположилось спальное место — обыкновенная стопка циновок потолще и грубое, темное одеяло, сшитое из кусков ткани, похожей на мешковину.

Слева находился алтарь.

И вот он привлекал внимание сразу. Это была небольшая, но явно самая важная и ухоженная часть этого примитивного жилища — нечто вроде ниши, вырезанной прямо в стене пещеры. На ней стояли какие-то святыни.

Деревянная статуэтка высотой в ладонь. Изображение грозного, почти яростного божества или воина, сидящего в устойчивой позе, с мечом, поднятым в правой руке (меч был потерян, остался только обломок), и веревкой в левой. Лицо искажено гневом, глаза выпучены, изо рта торчали клыки. Позолота или яркая краска давно облупились, стерлись, но сила, исходившая от этого грубого изваяния, оставалась. Оно дышало мощью и несокрушимостью. Перед статуэткой стояла маленькая черная лакированная чаша для подношений. И она была пуста.

Рядом висели чётки с огромными отполированными бусинами размером с грецкий орех. Они были свернуты в аккуратную петлю.

На стенке над нишей также висела спиральная раковина. Она сверкала красивым перламутровым отливом внутри. Её кончик был аккуратно отпилен.

В углу мой взгляд привлек простой посох из крепкого темного дерева, с металлическим набалдашником в виде кольца и еще парой свободно висящих металлических колец ниже. Наверняка, они должны были тихо звенеть при ходьбе.

Напротив алтаря, у дальней стены, стояла невысокая, грубо сколоченная деревянная этажерка в два яруса. Она хранила в себе небогатый скарб: две-три грубые глиняные миски темно-коричневого цвета, деревянную ложку с длинной ручкой и несколько плетеных из лозы коробов и берестяных туесков с плотно закрывающимися деревянными крышками.

Но самое главное — здесь была еда! Она лежала на полу, рядом с очагом, на большой плоской плите из темного камня. Видимо, это был своего рода «холодильник» или просто место для хранения того, что не боялось мышей.

Провиант был скудным: несколько плоских лепешек из какого-то темного зерна, пучок сушеных полосок вяленого мясада горсть сушеных грибов. В небольшой чашке, выдолбленной из тыквы-горлянки, лежали какие-то сморщенные темно-синие ягоды. А в самом большом берестяном туеске, когда я с трудом откинул тяжелую крышку, оказалась какая-то крупа. Но это точно был не рис…

Я сразу же схватил первую лепешку. Она была холодной и твердой, как плитка шоколада, которую только что вытащили из морозилки. Я впился в нее зубами, с трудом отломил кусок, размочил слюной и проглотил, почти не жуя. Потом еще. Вкуса почти не было. Только грубая, царапающая горло текстура и слабый, едва уловимый оттенок дыма и горечи.

— Нейра, — мысленно бросил я, уже хватая полоску вяленого мяса. Оно было невероятно соленым, до оскомины на зубах, и жевалось, как старая веревка. Но это был белок. — Проанализируй убранство дома. Может, это даст какие-то сведения о том, куда мы угодили. И к кому.

Желудок, сжатый в тугой, болезненный комок, понемногу начал принимать пищу, и слабость, витавшая на грани обморока, отступила на шаг. Я добрался до ягод. Они были кислыми и вяжущими, но с приятной сахаристой ноткой.

На экране моего внутреннего зрения поплыли маркеры. Нейра выделяла предметы, подписывала их предположительные названия, функции, проводила сравнительный анализ с культурными базами данных.

— На основании анализа предметов обстановки, их стиля, материалов изготовления, композиции и, что наиболее важно, религиозной атрибутики, — отчеканила Нейра, её голос вновь стал бесстрастным и точным, — с вероятностью 94.7% данное жилище принадлежит или использовалось последователем японской синкретической религии сюгэндо. Горному отшельнику-аскету. В просторечии — ямабуси.

Я перестал жевать. Косточки застряли в горле. Я подавился и закашлялся: боль в ребрах тут же напомнила о себе.

— Кто… кто такие ямабуси? — просипел я, хватая чашку с остатками воды из ведра.

Внутри головы щелкнуло. Появились текст, изображения и схемы. Всё, что было известно исторической науке XXI века об этих отшельниках.

Отрывки поплыли перед внутренним взором, накладываясь на реальность:

[Ямабуси — буквально «те, кто спит в горах» — японские горные отшельники-аскеты, последователи синкретической религии сюгэндо, сочетающей элементы древнего японского синтоизма, буддизма (в особенности школы Сингон и Тэндай), даосизма и шаманских практик… Гора как священное пространство, тело Будды…

Аскеза (сюгё): паломничества, стояние под ледяными водопадами (таки-сёгё), голодание, медитации, огненные ритуалы…

Магия и целительство: знахари, предсказатели, сбор трав, талисманы…

Характерная одежда и атрибуты: токин (маленькая чёрная шапочка-коробочка), сюдзо (большие чётки), хорагаи (раковина-труба), ои (переносной ларец за спиной), конса (посох с металлическими кольцами)…]

Я медленно обвел взглядом хижину. Статуэтка грозного божества — Фудо-мёо? Чётки. Раковина-хорагаи на стене. Посох-конса в углу. Отсутствовал только ранец-ои. И шапочка токин.

— М-да уж… — выдохнул я, чувствуя, как реальность окончательно и бесповоротно уплывает из-под ног. Я дернул за грубый край своей рубахи. — А этот парнишка-то кто? Тот, в ком я сейчас. Он что? Ямабуси?

— Слишком мало данных, — ответила Нейра, и в её тоне вновь прозвучало легкое раздражение от неполноты информации. — Биометрические показатели соответствуют юноше 16–18 лет. Состояние здоровья, дистрофия, характер повреждений (царапины, ссадины на ладонях, как от лазания по скалам) указывают на тяжелый физический труд, жизнь в суровых условиях, хроническое недоедание. Травмы (колено, голова) характерны для падения с высоты. Прямой доступ к эпизодической или семантической памяти носителя отсутствует. Мы оперируем лишь базовыми моторными навыками, языковым аппаратом и, возможно, некоторыми глубинными, инстинктивными знаниями. Воспоминания личности утрачены или заблокированы повреждением мозга.