Харза кусается (СИ) - Гвор Виктор. Страница 16

В итоге вертолет загрузили наполовину. Плюсом прихватили немного груза, запрошенного Лешим.

Харза устроился поудобнее, нацепил на голову наушники и задрых ещё до того, как пилоты раскрутили винты. А проснулся, когда эти винты уже не крутились. В Ходже, на бывшей площади деревни Лешего, которую и приспособили под вертолётную площадку.

Леший стоял метрах в пятидесяти и с выражением муки мучениской на лице слушал спор здоровенного мужика в камуфляже с худощавым жилистым парнем в бело-синем капроновом костюме.

— Какого хрена у вас здесь поля? — вопрошал мужик, уставив взгляд в лист бумаги. — Тут лес сплошной!

— Сам ты «поля»! — возмущался парень. — Лес и обозначен!

— Где лес? Белое всё!

— Белое — лес.

— Лес должен быть зелёным!

— Зелёный тоже лес! Он разный!

— Какой, к хреням, разный! Лес, он и есть лес! А это что за зебра полосатая?

— Полуоткрытка!

— И так уже две декады, — пожаловался Харзе Леший. — У топографов лес зелёным рисуется, а поля — белым. У спортсменов — поля жёлтые, но могут быть полосатыми, лес белый, но местами зелёный. И ни те, ни другие не хотят учить систему друг друга. Я уже обе вызубрил, а они ни в какую!

— А почему могут так, а местами иначе? — заинтересовался Тимофей.

— В зависимости от сложности пробегания, — вздохнул Савелий. — Как будто бульдозеру не пофиг! В принципе, карты готовы. Это они по привычке лаются.

Количество геологов, гидрологов, геодезистов и прочих геофизиков вкупе со строителями широкого профиля на квадратный километр в Ходже зашкаливало, и Тимофей ощущал себя лишним на этом празднике жизни. А потому спал, пил, ел и утверждал самые общие решения. Строить всю промзону в Ванинской бухте, а жилой комплекс — в Советской Гавани? На фига? Чтобы заводы спать работягам не мешали? А на работу по утрам как добираться? Километров десять — пятнадцать? Специальный автобус пустить? И не один, чтобы селедками не набивались. Годится! О работягах надо заботиться.

Отдельно промышленный порт, отдельно пассажирский? Логично. А грузы в пассажирском как принимать? Отдельный пирс? Не совсем отдельный. Ни хрена не понял, но пусть будет так! Аэропорт поднять на хребет? А что Малыгин говорит? За? Тогда и я за! Вспомнить бы, как тут всё в том мире было… Но как вспомнить то, чего никогда не знал. Вот в саванне возле Танганьики — другое дело. Каждый баобаб опишу, даже давно слонами разломанный и сожранный. Железнодорожную ветку от Обмылка кинуть? Вот просто взять и кинуть? Это как?

Понятия «построить железную дорогу» и «быстро» у Харзы в голове не укладывались. Он ещё мог понять, как, нагнав толпу комсомольцев, слепить восемь километров узкоколейки, чтобы за один раз дрова вывезти. И то, у Островского быстро не получилось. Фантастика, чо! Но Вахтанг собирался тянуть полноценную двухпутку в полтысячи вёрст! Быстро? Судя по обалдевшим глазам Ильиных, у них это тоже в голове не укладывалось. Впрочем, железная дорога нужна? Нужна! Заниматься ей будет отдельная группа, на основном строительстве это не отразится. Ну и пусть строят. Сделают быстро — хорошо, не получится — сделают медленно. Пусть строят. Но пени со столичных аэропортов надо содрать по максимуму, а то своих-то на всё не хватает!

Так что Тимофей отдыхал, набирался сил, дискуссировал с Ильиными на тему ассортимента выпускаемой ещё не существующим заводом продукции, рассказывал сказки о сотовой связи и компьютеризации родовых владений и наслаждался жизнью. По крайней мере, пытался.

Озеро Песчаное в ¾. И как по такому фото карту делать? Вооот!

Глава 8

Хотене с детства не любила официальную куртуазность и прочий этикет. Банально не понимала, к чему все эти расшаркивания, поклоны, реверансы и прочая чушь. Эта вилка для рыбы, эта для мяса, а эта для десерта! Будто карасю не всё равно, чем его за хвост подцепили? Ах, Ваша Милость. Ох, Ваша светлость! Не будете ли так любезны, пукать в другом конце зала?

Как, зачем и почему надо ловить рыбу — понимала. Кулаками с Вако махала с неизменным усердием. А этикет… Только чтобы маму с бабушкой не огорчать. А вот пригодилось, совершенно неожиданно.

Как влетела в самолёт, отшвырнув в сторону преградившую дорогу стюардессу, так и пригодилось. Без знания этикета пришлось бы укладывать на пол пару петухов, изображавших службу безопасности, ещё кого-нибудь, потом… А так на первый же оклик: «Девушка!», тормознулась на минутку, выпрямила спину, гордо взглянула через плечо и небрежно бросила: «Ваша светлость!». И разом всё изменилось. Даже ушибленная стюардесса перестала жабой смотреть. Остальные просто рассыпались в любезностях. Неторопливо прошла в первый класс, мило улыбнулась Паше, устроилась в кресле рядом и тут же передёрнула у княжича десяток золотых. За перелёт заплатить и ушибленке монетку вручить с извинениями. Ни за что ведь пострадала.

Стюардесса надулась от гордости, что твой самовар. Перед ней! Извинилась! Целая! Княжна! И весь полёт плясала вокруг Хотене. «Рыбки не желаете, Ваша светлость? А соку? Яблочный или апельсиновый? Или томатный? А может чаю? Или кофе? С пирожным? Или…». Достала! В конце концов, Хотене вручила приставуле ещё одну монетку с наказом не подходить до конца полёта. И предупредила: кто сунется, монет не получит! А насчет целостности конечностей — никаких гарантий! Девчонка напоследок притащила плед и исчезла.

Шереметьево встретило суетой, толкотнёй, гамом и вонью кондиционированного воздуха. Вентиляция заслуживала самой высокой оценки. Всё остальное — без слёз не взглянешь, без ругани не скажешь! И это при том, что Паша получал багаж в спецотделении, а Хотене свой оставила в Хабаровске. Но и без этого, пока пробились через толпу, нашли стоянку, куда Паше подогнали машину, устали взопревши. В толпе в ухо княжне шепнули: «От Харзы. Если что, обращайтесь!» и всунули в руки увесистую дамскую сумочку, прекрасно подходящую к её наряду. Хотене обернулась, но никого не обнаружила, одни только уставшие, озабоченные лица вокруг.

Остановились в московской резиденции Долгоруких-Юрьевых. Паша страшно стеснялся и не знал, как себя вести. Пришлось объяснить, что она прилетела посмотреть Москву и поболеть за него на турнире. И больше ничего! И относиться к ней надо, как на Кунашире. Или как в Хабаровске. Тем более что посторонних в доме нет, одни слуги.

У себя в комнате изучила содержимое сумочки. Две тысячи золотыми десятками и визитка адвокатской конторы «Рабинович, Кронштейн, Ландау и Сидоров». Удивилась, но не сильно: Тимофей здесь учился и, конечно же, обзавелся нужными связями.

Утром отправились смотреть тренировочную площадку. Участникам чемпионата выделили время на шикарных стендах лучших имперских стадионов Москвы. Хочешь, на принадлежащем жандармерии «Богатыре», а хочешь, занимайся у гвардейцев на «Ратнике», где и состоится турнир. Но Павел отказался, не хотел до боя раскрывать личные секреты. А тренировка, которую видят противники, это оно и есть. Потому договорился с Абдулом Советом, главой маленького рода Советов, державшего небольшой стадион в стороне от центра. Хотене убедила приятеля идти пешком. Чего машину гонять по пробкам (вчерашний путь из аэропорта впечатлил), когда всё в пределах одного города?

Не успели пройти десятка шагов, как Хотене резко развернулась и в упор уставилась на непонятно откуда появившегося мальчишку. Пацанчик впечатлял: чуть старше Итакшира, босой, с перемазанным лицом и грязными руками, вместо одежды — разнообразное и живописно драное тряпьё, и неожиданно умный взгляд.

— И не думай даже! — бросила Хотене.

— О чем, Ваша светлость? — искренне удивился оборванец.

— Хочешь сказать, что не присматривался к моей сумочке?

— Да как Вы могли подумать! — искренне возмутился нахал, как раз в сумочку и намеревавшийся запустить руку. — Я всего лишь хотел попросить у благородной дамы одолжить попавшему в затруднительное положение подростку серебрушку на хлеб! — взглянул на скептическую ухмылку визави и закончил: — И еще две на масло с сыром.