Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр. Страница 17

Оно прозвучало странно, чужеродно.

Касьян моргнул, не понимая, но чувствуя издёвку в моём тоне.

Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох, меняя тактику.

— Ладно, — сказал он, и голос стал мягче, почти милостивым. — Сорок я ему прощаю.

Звучало это как великодушие, как милость сильного слабому.

— Но, — продолжил он, повернувшись к мытнику, — он влез в лоцманы без печати. Пиши долг три рубля серебром. За самовольный промысел на воде рода Авиновых. Срок — неделя.

Я шагнул вперёд, глядя на Касьяна в упор.

— Какая печать?

Мой голос был громким, резким, на весь причал.

— Ты сказал «печать». — Я сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Печать чего? Чьё слово там? Княжеское? Городское? Монастырское? Или твоя собственная рука?

Мытник дёрнулся. Это был прямой вызов праву рода Авиновых. Опасный вызов.

Касьян цедил сквозь зубы:

— Печать дома Авиновых. Моего рода. Наш Перекат. По уставу: кто ведёт ладью — тот платит нам.

— Вёл ладью — плати, — повторил я, кивая. — Это я понимаю. Это справедливо.

Я сделал паузу, потом добавил:

— Но я не вёл твою ладью. Я вёл его ладью.

Я кивнул на купца.

— Это не твоя ладья. Это не твой товар. Это не твои люди. Я с ним договорился, не с тобой. Двадцать рублей серебром — моё. Ты тут ни при чём.

Это было оскорбительно. «Ты тут лишний». Публичное унижение.

Купец подтвердил, и в его голосе я услышал удовольствие:

— Верно. Я дал слово ему, не тебе. И я уже расплатился. Дом Авиновых тут ни при чём.

Касьян дрожал от ярости. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Он проиграл логику. Проиграл свидетелей. Проиграл публично.

И он сделал то, что делают проигравшие.

Перешёл к силе.

Он сделал шаг ко мне — вплотную, так близко, что я чувствовал его дыхание, видел вены на шее, пульсирующие от ярости.

— Ни при чём? — прошипел он. — Ты стоишь у моего берега. Ладью вёл по моей воде. Моей тропой. Без спросу. Без печати. Как вор.

Он понизил голос до шипения:

— За это — три серебром. Не заплатишь за неделю — не будет у тебя ни причала, ни избы, ни лодки твоей. Я сам приду. Я не шучу.

Стражники сделали шаг вперёд, положив руки на рукояти дубинок. Угроза была ясной.

Я не отступил. Не дрогнул. Не моргнул.

Просто смотрел Касьяну в глаза и говорил — медленно, на выдохе, сталью:

— Слышу.

Пауза.

— Десять рублей серебром. Не сейчас — через неделю. Ты сам сказал «неделя». Все слышали.

Я обвёл взглядом купца, кормчего, мытника, артельщиков.

— А сегодня ты берёшь эти двадцать.

Я снова потряс кошелём, и металл звякнул.

— Берёшь — и пишешь: «долг закрыт». Перед моими свидетелями. Чтоб потом не квакал, что я тебе якобы должен старое.

Напряжённая пауза. Тяжёлая, как свинец.

Мытник застыл, глядя на Касьяна, ожидая указаний.

Купец прочистил горло и сказал ровно:

— Пиши. Дом Авиновых получил свои двадцать. Долг старый с него снят. Я — свидетель.

Кормчий кивнул:

— И я свидетель.

Касьян смотрел на меня ещё несколько секунд — долгих, бесконечных секунд, в которых висела угроза насилия.

Потом медленно, нехотя кивнул мытнику.

Мытник дрожащими пальцами забрал кошель из моих рук.

— Долг в двадцать рублей серебром закрыт, — произнёс он официально, дрожащим голосом. — Свидетели: купец Фёдор Новгородский, кормчий Иван. Новый долг в три серебром. Срок — неделя от сего дня.

Я выдохнул.

«Старый долг — закрыт. Новый долг — три серебром. Срок — неделя, не сейчас».

Три победы. Маленькие, но победы.

Касьян развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стража последовала за ним. Мытник — следом, прижимая кошель к груди.

Но у края причала Касьян обернулся.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, обещающим взглядом.

— Неделя пролетит быстро, Рыбец. Если серебра не будет — я подам на взыскание имущества. Мать подпишет бумаги.

Он говорил тихо. Но в его словах была уверенность человека, который знает, что делает.

Он ушёл.

Купец и кормчий отчалили, кивнув мне на прощание.

Я остался один на причале.

Дрожал — не от страха, а от адреналина, от осознания того, что произошло.

Старый долг закрыт. Новый — три серебром. Семь дней.

Семь дней — это не «сейчас». Семь дней — это работа. А работать я умею.

Глава 7

Солнце уже висело низко над рекой, окрашивая воду в тяжёлый медный цвет, когда я добрался до дома.

Ноги гудели. Руки дрожали от усталости. Одежда пропахла речной водой, смолой и потом.

Я толкнул дверь, переступил порог и остановился.

Секунду стоял, глядя на тяжёлый деревянный засов, который всегда задвигала мать.

Сегодня его задвинул я.

Медленно, с усилием, прикладывая вес плеча. Дерево со скрипом вошло в пазы. Тяжело. Надёжно. Окончательно.

Я закрыл дом.

Физически. Символически.

Я стал щитом.

Мать бросилась ко мне — не истерично, не с рыданиями, а деловито, по-хозяйски, как человек, который знает правила этого мира.

— Приходили? — спросила она коротко, хватая меня за плечи, заглядывая в лицо. — Брали?

Не «ты живой?». Не «что случилось?».

«Приходили? Брали?»

Она понимала правила рейдерства.

Я отрицательно качнул головой и сел у печи. Ноги подкашивались.

Мать сунула мне в руки влажную тряпицу — вытереться — и села напротив, сложив руки на коленях, ожидая.

Я выкладывал факты коротко, сухо, как Глеб выкладывал отчёты партнёрам после переговоров. Без эмоций. Только хронология.

— Двадцать рублей серебром я отдал, — сказал я. — При свидетелях. Купец Новгородский и кормчий Иван. Мытник записал. Долг закрыт.

Мать выдохнула, закрыла глаза, качнула головой — облегчённо, как человек, которого долго душили, но вдруг отпустили горло.

— Но Касьян хотел повесить пятьдесят сверху, — продолжил я. — Сорок «убытку» и десять «пошлины без печати».

Мать замерла.

— Пятьдесят? — прошептала она. — Пятьдесят серебром?

Её голос дрогнул. Пятьдесят серебром — это было невозможно. Три года работы. Пять коров. Весь улов на два сезона.

— Не дал, — сказал я твёрдо. — Сорок сбил. Я сказал — он работу не делал. Купец подтвердил при всех. Касьян проиграл.

Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто не узнавала.

— Но десять серебром он всё равно вписал, — добавил я. — Пошлина за лоцманство без печати. Срок — неделя. Это слышали все. При свидетелях.

Я не сказал матери об угрозе Касьяна — «Мать подпишет бумаги».

Не сказал о том, как он шипел эти слова, глядя мне в глаза.

Я фильтровал угрозы. Это теперь моя работа.

Мать резко встала, прошлась по избе, обхватив себя руками.

— Неделя? — повторила она, оборачиваясь ко мне. — Они и дня обычно не дают.

В её голосе я услышал что-то новое — не страх, а удивление. Почти уважение.

Неделя была роскошью. Неделя была победой.

Плечи горели. Шея была каменной. Руки дрожали от перегрузки — от гребли, от верёвок, от борьбы с рекой.

Я откинулся на стену, закрыл глаза, медленно массируя правое плечо. Мышцы были забиты молочной кислотой, каждое движение отдавалось тупой болью.

Голос был севшим, хриплым — я орал инструкции кормчему сквозь рёв воды на Перекате, и связки ещё не восстановились.

Мать поставила на стол миску с горячей водой, принесла чистую тряпку и полоски ткани для перевязки.

— Руки, — сказала она коротко, деловито.

Не жалобно. Не с охами. Как фельдшер солдату после боя.

Я молча подставил запястья.

Мать взяла мою правую руку, аккуратно повернула к свету лампады.

Замерла.

Секунду смотрела на запястья, и я видел, как её лицо меняется — глаза расширяются, дыхание учащается, губы сжимаются в тонкую линию.

Кожа на запястьях была рваной. Тёмная корка засохшей крови, грязи и речного ила. Глубокие ссадины, где верёвка впивалась в плоть, когда меня тянули под воду.