Играй при любом раскладе - Дидион Джоан. Страница 2

Письмо отца пришло на старый адрес и было мне переадресовано, я прочла его в такси по пути на работу, и, когда в середине второго абзаца до меня дошло, в чем суть, я закричала во весь голос, а потом еще месяц не выходила на работу. Я до сих пор храню письмо в косметичке, но перечитываю его, только когда выпью, что в нынешнем положении невозможно. “Расклад плохой, дорогая, но, если Бог есть, а я все же верю в какие‐то высшие силы, он не хотел бы, чтобы ты отступала от своих планов”, – так заканчивалось письмо. – “Не дай никому себя переиграть, у тебя все козыри на руках”.

Козыри на руках. Не знаю точно, какой это был год, ведь я терпеть не могу вспоминать о прошлом, но спустя какое‐то время у меня в жизни началась черная полоса. (Вы скажете: вот, она все‐таки считает свои грехи непростительными, но я же говорю, ничего не подходит.) Тюльпаны на Парк-авеню были какие‐то грязные, дважды меня отправляли в Монтего-Бей, чтобы вернуть мне цвет лица, но я не могла спать одна и засиживалась допоздна, с Айвеном Костелло ничего не складывалось, и это уже отражалось в кадре. Но жить в Неваду я не вернулась: в том году я разругалась с Айвеном и вышла замуж за Картера, а в следующем году мы переехали сюда и Картер дал мне роли в двух фильмах (один из них вы, может быть, даже смотрели – здешний доктор утверждает, что видел его, но он скажет что угодно, лишь бы меня разговорить, а второй фильм так и не вышел в прокат), что случилось еще год спустя, я не знаю, но я стала часто бывать в Неваде – правда, к тому времени мой отец умер, и я была уже разведена.

Факты изложены. Сейчас я лежу на солнце, раскладываю пасьянс, прислушиваюсь к шуму волн (море внизу, за обрывом, но мне не разрешают купаться, только по воскресеньям и с сопровождением) и наблюдаю за колибри. Я стараюсь не думать о смерти и о водопроводе. Стараюсь не слышать гул кондиционера в той спальне в Энсино. Стараюсь не жить ни в Силвер-Уэллсе, ни в Нью-Йорке, ни с Картером. Стараюсь жить настоящим и не спускаю глаз с колибри. Не общаюсь ни с кем из знакомых, да и в целом я не в восторге от людей. Может, у меня и были все козыри на руках, но я не знала правил игры.

Элен

Сегодня я навещала Мэрайю. По крайней мере, хотела навестить. Я пыталась. Скажу честно, сделала я это не ради нее, а ради Картера, или ради Бизи, ради памяти о старых временах, или ради чего‐то еще, но не ради Мэрайи.

– Я не очень хочу с тобой говорить, Элен, – сказала она в прошлый раз. – Ничего личного, я просто больше не разговариваю.

Не ради Мэрайи.

В любом случае увидеть ее не вышло. Я проделала длинный путь, все утро собирала для нее в коробку новые книги, шифоновый шарфик, который она как‐то раз чуть не забыла на пляже (она очень рассеянна, он стоил долларов тридцать, но ей всегда было все равно), и фунт икры, может, и не белужьей, но не в ее положении привередничать, плюс письмо от Айвена Костелло и длинный репортаж о Картере из “Нью-Йорк таймс”, – можно подумать, что ей это интересно, Мэрайя ведь никогда не могла смириться с успехом Картера, – и все это ради того, чтобы она сказала, что не хочет меня видеть.

– Миссис Лэнг отдыхает, – сказала медсестра.

Видела я, как она отдыхает, видела, как лежит у бассейна в том же бикини, что и тем летом, когда убила Бизи, беззаботно лежит, прикрыв глаза рукой от солнца. Она никогда не полнеет, это свойственно эгоистичным женщинам. Я не виню Мэрайю за то, что случилось со мной, хотя это я пострадала, это я должна отдыхать, это я потеряла Бизи из‐за ее легкомыслия, из‐за ее эгоизма, но я виню ее только за Картера. Еще немного, она убила бы и его. Она всю жизнь была эгоисткой: вчера, сегодня и всегда – мир вертится только вокруг Мэрайи.

Картер

Вот парочка эпизодов, которые я хорошо запомнил.

“Я всегда завтракаю в ресторанах”, – сказал я кому‐то. Это был ужин у друзей. Мэрайя сказала бы, что они ей не друзья, она никогда не понимала дружбу, общение, обычные правила социального взаимодействия. Ей вообще трудно было разговаривать с теми, с кем она не спит.

– Я хожу в “Уилшир” или “Беверли-Хиллз”, – сказал я. – Читаю газеты, люблю побыть один за завтраком.

– Вообще‐то он не всегда завтракает в ресторанах, – сказала Мэрайя, очень тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. – В последний раз он завтракал не дома семнадцатого апреля.

Люди за столом смотрят сначала на нее, потом отводят удивленный, встревоженный взгляд в сторону: то, как напряжены ее руки на краю стола, мешает пропустить эту фразу мимо ушей.

– Ну и хрен с ним, – сказала она, и по щекам ее потекли слезы. Отрешенный взгляд ее по‐прежнему был направлен вперед.

Другой эпизод: она играет на лужайке с дочкой, поливая ее струйками воды из пластикового шланга.

– Смотри, чтоб она не простыла, – говорю я с террасы.

Мэрайя смотрит на меня, опускает шланг и отходит к бассейну. Потом поворачивается и смотрит на девочку.

– Твой отец хочет тебе что‐то сказать, – говорит она. Голос ее абсолютно ничего не выражает.

После смерти Бизи я какое‐то время проигрывал эти и похожие сцены в голове много раз, выстраивал их, будто кадры для съемки, пытаясь упорядочить, найти закономерность. Но не нашел. Могу сказать только одно: после череды подобных сцен я осознал отсутствие перспективы сближения с Мэрайей.

1

Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера (когда Картер ушел от нее, когда съехал из их дома в Беверли-Хиллз), Мэрайя колесила по автостраде. Каждое утро она одевалась с таким энтузиазмом, какого не чувствовала давно: хлопковая юбка, футболка, сандалии, которые можно быстро скинуть, когда захочется получше чувствовать педали; делала она все очень быстро: пару раз проведет расческой по волосам и соберет их в хвост – крайне важно в десять часов утра уже быть на автостраде, ведь медлить – значит подвергать себя неимоверной опасности. Не где‐то на Голливудском бульваре, не по дороге к автостраде, а именно на ней. Иначе она теряла ритм дня, его сбивчивый навязанный темп. Оказавшись на автостраде и выехав на скоростную полосу, она включала радио на полную громкость и просто ехала. Она ехала из Сан-Диего до Харбора, из Харбора до Голливуда, из Голливуда до Голден-Стейт, по Санта-Монике и Санта-Ане, по Пасадене и Вентуре. Она плыла по дороге, словно лоцман по реке, с каждым днем чутче прислушиваясь к ее течению, была внимательнее к ее поворотам, и, как лоцман в миг перед тем, как уснуть, чувствует покачивание лодки, так и Мэрайе ночью в тишине Беверли-Хиллз чудились пролетающие над головой на скорости сто десять километров в час огромные знаки: “Нормандия ¼”, “Вермонт ¾”, “Харбор Фай 1”.

Снова и снова она возвращалась к сложному участку южнее развязки, где, для того чтобы выехать из Голливуда в Харбор, нужно было пересечь по диагонали четыре полосы. И когда у нее наконец получилось проделать это, ни разу не затормозив и не сбившись с ритма радио, она пришла в восторг и той ночью спала без сновидений. В то время она ночевала не в доме, а у бассейна, в выцветшем ротанговом шезлонге, который остался от прошлого арендатора. Розетка для телефона там была, а укрывалась она пляжными полотенцами. Полотенца были важным пунктом. Ее тревожило чувство, что ночевки в шезлонге можно расценить как признаки чего‐то (что конкретно ее пугало, она не знала, но это было связано с пустыми консервными банками в раковине и бутылками из‐под вермута в мусорном ведре – неряшливость, доведенная до точки невозврата), она твердила себе, что ночует в шезлонге до тех пор, пока спать под полотенцами не станет холодно, пока не спадет жара, пока леса не перестанут гореть, она спит на улице, потому что в спальне чересчур жарко, потому что там нечем дышать, потому что ветки пальм бьются о стекла и некому будить ее по утрам. Она укрывалась пляжными полотенцами – значит, она тут временно. На улице она не беспокоилась, что не проснется, на улице она могла спать спокойно. А высыпаться надо было обязательно: к десяти утра она должна быть на автостраде.