Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 16

Я вернулся в Берлогу, все еще находясь в странном оцепенении, словно плыл сквозь густой туман. На руке до сих пор будто бы ощущалось теплое, шершавое прикосновение того огромного языка, а в ноздрях стоял едкий, горьковатый запах рванки, смешанный с металлическим привкусом крови. Я механически отгреб завал и вполз внутрь, в прохладную темноту пещеры.

Звездный лежал в своем углу на шкурах, но его глаза были открыты. Увидев меня, он скривился в знакомой раздраженной гримасе, его бледное лицо исказилось от досады.

— Ты? Опять? Чего тебе еще надо, назойливое насекомое? Я тебе сказал принесешь траву завтра. А пока не ползай тут без причины.

Я молча, не говоря ни слова, вывалил перед ним на пол свою добычу — целую кучу свежей, чуть помятой и истерзанной моими руками рванки. Зеленая сочная груда заполнила воздух своим терпким ароматом.

Он уставился на траву, и его надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись неподдельным изумлением. Брови поползли вверх.

— Ты… Ты нашел это сейчас? Ночью? — его голос прозвучал приглушенно, без привычного презрения, с ноткой чего-то, похожего на уважение. — В лесу, полном Зверей?

— Да, — выдохнул в ответ, и тут же слова, сдерживаемые все это время, хлынули из меня, подгоняемые переполнявшими эмоциями. — И там была волчица — огромная, раненная, беременная! Она истекала кровью, а я… я растер рванку и приложил ей прямо к ране, и она… она меня лизнула! Поняла, кажется, что я не хочу ей зла!

Я посмотрел на него с искренним восторгом от осознания произошедшего, но через секунду осекся, ожидая привычной насмешки, язвительного замечания или гнева за то, что потратил часть травы.

Однако его лицо оставалось каменно непроницаемым. А в глубине его глаз мелькнула какая-то быстрая тень, проблеск внезапной мысли. Он отвернулся от меня и прошептал так тихо, что я едва разобрал слова:

— Естественное родство… Так оно и есть… Интересно…

— Что? — переспросил я, наклонившись вперед. — Что такое «родство»? О чем ты?

— Ничего! — Он резко, почти яростно отмахнулся, и его лицо снова стало привычно надменным и закрытым. Помолчал, глядя на кучу травы, и затем произнес с неохотной, вымученной вежливостью, давясь каждым словом, — Ты… молодец. Что принес это так быстро. Теперь иди. Уже скоро рассвет. Мне нужно… подготовиться. Эта трава требует определенного подхода.

Я едва успел как мог замыть рубаху от крови, проскользнуть в сени и рухнуть на свою постель, как в доме начали просыпаться. Весь день я ходил как лунатик, мысли постоянно возвращались в лес, к раненой волчице и ее невероятному, почти человеческому ответному жесту.

Руки не слушались, я то ронял ведро с водой у колодца, расплескав половину, то чуть не снес угол забора, слишком резко поправляя покосившуюся жердь.

Тетя Катя ворчала все громче и злее, а к вечеру, увидев криво перекопанную грядку с луком, где я по невнимательности срезал пару молодых ростков, пришла в настоящую ярость.

— Совсем руки отсохли, паршивец? Или глаза залипли? Переделывай! Сию же минуту! И чтобы было сделано как следует, а не абы как!

Пришлось остаться и работать при свете воткнутого в землю фонаря, пока спина не онемела от постоянного согнутого положения, а в глазах не зарябило от пляшущих теней.

На ужин, под шумок общих разговоров, я смог незаметно взять со стола лишь два жалких куска хлеба, сунув их за пазуху. Чувство вины грызло изнутри — Звездный ждал еды, а я принесу ему это скудное подношение.

Однако это было хоть что-то, так что ночью, едва дождавшись, когда в доме установится тишина, почти бегом пустился к лесу.

Я знал дорогу к Берлоге с закрытыми глазами, но в тот вечер что-то было не так. Старый дуб стоял на своем месте. Ручей журчал как всегда.

Но когда я поднялся на склон, на том самом месте, где должен был быть поваленный ясень с его корнями-воротами, обнаружил самый обычный лесной пейзаж. Деревца, подлесок, какие-то пеньки.

Остановился, сбитый с толку, моргая, будто пытаясь рассеять наваждение. Прошелся вперед, потом назад, сверяя местность с картой в своей памяти. Присмотрелся к очертаниям деревьев. Я точно был на месте, но не видел ни знакомого поваленного ясеня, ни привычного рельефа с ямой под корнями, ни даже намека на ту самую тропинку, которую я сам же и протоптал за долгие месяцы.

Я бродил по этому участку леса почти час, сердце все громче и тревожнее стучало в висках. Я щупал кору деревьев, вглядывался в землю в поисках следов, припадал на колени, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Все вокруг было на своем месте, но самого главного не было. Берлога исчезла.

Пораженный и опустошенный, я побрел обратно к деревне, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Часть ночи провел за отработкой поз в своем углу за сараем, но движения были механическими, бездушными, будто кто-то другой дергал за веревочки, привязанные к моим конечностям.

Мысли крутились вокруг одной точки — исчезнувшая Берлога и Звездный. Что случилось? Он ушел, бросив меня? Его нашли городские? Или… он сам, с помощью своей странной силы как-то скрыл убежище, сделал его невидимым для таких, как я? Смогу ли теперь его в принципе найти, и что будет с моими уроками?

На следующий день я заставил себя собраться, вцепившись в работу как в якорь. Рубил дрова, сосредоточившись на каждом взмахе, таскал воду, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

Работа спорилась, тело слушалось лучше, чем вчера, будто ночное отчаяние закалило его. Закончив все досрочно, я снова получил от тети Кати разрешение уйти и сразу направился к штабу ополчения.

На этот раз взял с собой все свои горшочки — пять штук, тщательно вымытых. Памятуя о том зверином голоде, который накатывал во время тренировок, был готов к тому, что мне понадобится много еды, очень много.

Я отработал свою схему безупречно. Помогал убирать посуду, набирал объедки понемногу из разных мисок. Мне удалось заполнить все пять горшков доверху — густой мясной похлебкой, пшенной кашей, мякишем хлеба.

Отнес всю посуду на кухню, заслужив короткий кивок повара, и ушел с тяжелой, драгоценной добычей.

В своем укрытии за сараем расставил банки в ряд на земле. Две отложил в сторону — для Звездного, если я его снова найду.

Остальные три принялся уничтожать, медленно и методично пережевывая, чувствуя, как тяжелая пища превращается в тепло и силу, растекаясь по телу. Потом, с полным животом и странной легкостью в остальном теле, встал в первую позу.

Я прошел всю последовательность плавно, почти не задумываясь. Первая, вторая, третья позиции. Мышцы горели знакомым огнем, но были послушны и сильны.

Наконец, набрав воздуха, я начал самый сложный переход к четвертой. Спина скрипела, пресс напрягся до дрожи, но на этот раз, подпитанное пищей, тело поддалось.

Медленно, с невероятным усилием, но уверенно вошел в позу, чувствуя, как растягиваются и напрягаются мышцы, и замер, удерживая равновесие. Все тело выло от напряжения, но для меня это была песнь победы.

И в этот момент глубоко в животе, ниже пупка, в самой середине, возникло новое, незнакомое ощущение. Не боль, не усталость.

Тепло.

Плотное, сконцентрированное, живое и пульсирующее тепло, словно у меня внутри зажгли и заставили работать крошечную, но мощную печку. Я застыл, боясь пошевелиться и спугнуть это чудо.

Я помнил уроки сотника. Теория, которую слышал краем уха, подсматривая за тренировками старших учеников.

Это был он. Дух.

Глава 8

Я не мог остановиться. Это тепло внутри, этот крошечный, но живой очаг Духа был всем, о чем я мечтал последние годы. Я снова и снова проходил последовательность поз от первой до четвертой, и с каждым разом тепло в глубине живота становилось чуть ярче, чуть ощутимее, словно тлеющий уголек раздували в маленькое пламя.

Я забыл про время, про обязательный ужин, про все на свете. Только когда из дома донесся злой, раздраженный окрик тети Кати, спохватился, прервавшись на половине четвертой позы, и побежал назад, едва успев ввалиться за стол к самому началу трапезы.