Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 29

Не с замаха, а коротко, резко. Вся плотная сила, накопленная в седьмой позе, весь сгусток Духа из живота был вложен в это движение. Мой кулак встретил его челюсть на полпути.

Раздался сухой, костяной щелчок. Голова Вани резко откинулась назад, будто его дернули за невидимую нить.

Он беспомощно отшатнулся на два шага, едва удерживая равновесие, и его глаза, широко распахнутые, выражали чистое немое изумление, смешанное с болью. Он просто не мог понять, как я, деревенский простак, раскусил его прием с первого взгляда.

Но я не полез вперед, не поддался ослепляющей радости первого успеха, как это было тогда с Федей. Остался на месте, слегка расставив ноги для устойчивости, принял простую, но надежную стойку, подняв руки, прикрывая голову и корпус.

Возможность прийти в себя, отдышаться и атаковать снова я дал ему сознательно. Мне нужно было не просто победить, а сломать его уверенность.

Ваня покачал головой, с силой сглотнув кровь, проступившую на губе, и с низким звериным рыком бросился на меня снова. На этот раз без хитростей и финтов — просто прямой, пропитанный яростью удар правой, в который он вложил всю свою силу и знание техники.

Я встретил его удар уже настоящим блоком, даже слегка подавшись вперед и почувствовав, как кость звенит от чудовищной нагрузки. И тут же, не теряя темпа, не давая опомниться, всадил свой левый кулак ему прямо под ребра, в солнечное сплетение.

Раздался глухой, неприятный звук. Ваня ахнул, но на этот раз не хрипло, а высоко и тонко. Он отступил, судорожно, беспомощно хватая ртом воздух, который не хотел заходить в легкие, и обеими руками вцепился в бок, будто пытаясь удержать боль внутри.

Федя, наблюдавший со стороны, прислонившись к дубу, не выдержал. Его лицо, прежде выражавшее лишь тупое ожидание зрелища, исказилось от злости и разочарования.

— Ваня! Эй, ты же хвастался, что уложишь его за пару приемов! А сам скулишь, как щенок! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливой ноте. — Дави его, чего встал!

— Заткнись, деревенское быдло! — прохрипел Ваня, пытаясь отдышаться. Его лицо было бледным и мокрым от пота. — Сам бы попробовал, если такой храбрый!

Этот короткая, гневная перебранка между ними дала мне ту самую нужную секунду. Пока Ваня отвлекся, я рванулся вперед, сокращая дистанцию двумя быстрыми шагами.

Мои удары были грубыми, без какой-либо изысканной школы, просто размашистые, тяжелые хуки в корпус, на которые я тратил всю массу тела. Ваня инстинктивно прикрылся согнутыми руками, отбил один удар предплечьем, уклонился от второго, резко отклонив корпус, но третий, короткий и жесткий, пришелся точно под ребра, в область печени.

Он снова согнулся пополам с тихим, захлебывающимся стоном, и его лицо побелело, будто из него выкачали всю кровь.

Наверняка он понял, что проигрывает в чистой силе и выносливости. И это понимание, смешанное с паникой и яростью, толкнуло его на отчаянный шаг. С низким рыком он налетел на меня, не разбирая дороги, обхватил обеими руками мои ноги ниже колен и рванул на себя.

Мы оба с грохотом рухнули на твердую, утоптанную землю. Но на этот раз я ждал такого развития.

Не дал ему всей своей массой обрушиться на меня сверху. Когда мы падали, я смог вывернуться в воздухе, используя его же инерцию и хватку, и приземлился не под ним, а сбоку, мгновенно перекатившись и оказавшись сверху, придавив своим весом.

И начал бить. Не в слепой, всесокрушающей ярости, как тогда с Федей, а с холодной, размеренной, почти безэмоциональной решимостью. Я не орал, не рычал, не произносил ни слова. Просто наносил удары — короткие, хлесткие, экономичные.

Правой в скулу. Левой в висок. Правой снова в уже травмированные ребра. Он пытался отбиваться, закрывался согнутыми руками, но мои кулаки пробивали его ослабевшую защиту, находили щели.

Он превосходил техникой, знанием, но моя грубая, выкованная работой и мясом Зверя сила, помноженная на устойчивость и плотность Духа седьмой позы, перевесила.

— Хватит! — взвыл он, захлебываясь собственной кровью, которая текла из носа и разбитой губы. — Слышишь? Сдаюсь! Я сдаюсь, черт возьми!

Вот только я помнил прошлый раз. Помнил, как он всадил мне предательский удар в спину, стоило отвернуться и поверить в его капитуляцию. Я не остановился.

Продолжал бить, уже не стремясь причинить максимальную боль, а чтобы добить, обезвредить. Его сопротивление сначала сменилось слабыми, судорожными попытками просто прикрыть голову руками, а затем и вовсе прекратилось.

Он просто лежал подо мной, безвольно раскинувшись, и хрипло, по-щенячьи, скулил, заливаясь кровью и слизью.

Только тогда, убедившись, что он больше не представляет угрозы, я прекратил. Откатился от него тяжело дыша, чувствуя, как горячка боя в крови начинает отступать, сменяясь глубокой, дрожащей усталостью в каждой мышце.

И в этот самый миг, когда слух еще был заполнен моим собственным дыханием и его хрипами, до меня наконец дошло осознание полной тишины вокруг. Тишины со стороны дуба.

Я резко, с холодным ужасом в животе, обернулся, чтобы посмотреть, где Федя. Но было уже поздно.

Что-то тяжелое и твердое, скорее всего дубовый сук, со всей силой, на которую был способен тренированный в Сборе подросток, обрушилось мне на затылок.

Мир взорвался ослепительной, режущей белой вспышкой, которая моментально поглотила все звуки, все ощущения, а затем нахлынула и поглотила меня самого. Абсолютная, беззвучная, беспросветная темнота.

Пришел в себя от резкой, разлитой боли в левом боку. Воздух с силой вырвался из легких. Еще один удар ногой, на этот раз в бедро, заставил меня сглотнуть ком горькой слюны, и я инстинктивно сжался в тугой защитный комок.

Надо мной стояли две фигуры — Ваня и Федя. Их лица, залитые потом и искаженные не яростью, а какой-то мелкой, злобной усталостью, казались чужими, почти гротескными.

— Деревенское отродье! Убогое! — хрипел Ваня, и его обычно ровный голос срывался на визгливый, надтреснутый звук. Он придерживал рукой свой бок, и каждое слово давалось ему с усилием. — Я тебя… я тебя на куски порву! Кости пересчитаю!

— Получи, ублюдок! Свое возьми! — вторил ему Федя. Его пинок, тяжелый и тупой, пришелся по лопатке, заставив взвыть от новой вспышки боли.

Они осыпали меня градом пинков, тычков и сдавленных проклятий, но я уже физически не мог дать отпор. Все, что оставалось, — поджать ноги к животу, скруглить спину и намертво прикрыть голову и шею сцепленными руками.

Каждый удар, каждый пинок сапогом отзывался огненной волной по всему телу, сотрясая внутренности. Я почувствовал, как что-то хрустнуло и остро заболело в запястье правой руки. А слева, под ребрами, пылала тупая, разлитая, удушающая боль — вероятно, ушиб, а может, и трещина.

Но, странным образом, сквозь эту пелену боли и унижения я ощущал и другое. Знакомый, плотный жар, тлеющий глубоко внизу живота. Тот самый сгусток Духа, что стал больше и ярче после завершения седьмой позы.

Он пульсировал ровно, будто второе сердце. И я четко понимал, он не даст мне сломаться окончательно, не даст уйти в шок. Дух уже работал, сдерживая внутреннее кровотечение, уплотняя ткани вокруг повреждений.

Заживет все это в разы быстрее, чем у обычного, нетренированного человека. Силы, чтобы подняться и уйти отсюда, вернутся через полчаса, может, через час. Нужно было просто продержаться, перетерпеть этот последний, жалкий выплеск их бессилия.

Их запал, подпитываемый адреналином и злобой, быстро иссяк. Пинки стали реже, слабее, больше для галочки, пока совсем не прекратились. Оба тяжело дышали.

— Сдохни тут, тварь паршивая, — прошипел Ваня, сплевывая густую, кровавую слюну в пыль прямо перед моим лицом. — И чтоб я тебя больше не видел.

— Домой, что ль? — буркнул Федя, не глядя на меня.

Их шаги, сперва громкие, затем все тише, затихли вдали, растворившись в стрекоте кузнечиков.

Я остался лежать на прохладной, пахнущей прелой листвой земле, дыша сквозь стиснутые зубы, прогоняя волны тошноты. Мысленно перебирал произошедшее, раскладывая по полочкам.