Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 34

Не уменьшение общей боли, а ощущение, будто какая-то невидимая, вросшая в самое нутро заноза, о существовании которой я даже не подозревал, вдруг исчезала. А на ее месте оставалась… чистота.

Я не понимал, что это. Мой разум, сожженный дотла, был не способен ни на анализ, ни на формулировку вопросов. Он мог только пассивно наблюдать.

И я просто наблюдал, как белое пламя Звездного работает внутри меня, выжигая те самые «грязь, шлаки и искажения», о которых он говорил. Каждая искра была чьей-то смертью. Смертью слабости, смертью порока, смертью какого-то врожденного изъяна.

Постепенно и это пассивное наблюдение стало расплываться, терять четкость. Сознание, потеряв последнюю точку опоры, окончательно отплыло в белое море.

Я перестал быть наблюдателем. Стал самим процессом. Последнее, что успело мелькнуть в угасающем сознании, — это всепоглощающая, абсолютная белизна.

Граница окончательно стерлась. Я перестал быть. Не стало Саши, не стало боли, не стало воспоминаний о деревне, о Звездном, о волке и волчице.

Осталось только белое пламя. Гуляющее, очищающее, безликое. И в этой окончательной, беззвучной гибели «я» была странная, непостижимая завершенность.

Я открыл глаза и увидел над собой знакомый темный земляной потолок пещеры. Лежал я на голой, прохладной земле. Тело было необычайно тяжелым, будто налитым жидким свинцом — каждая конечность весила как минимум центнер.

Но при этом внутри чувствовалась звенящая пустота. Не слабость, а скорее… освобождение от чего-то, что всегда давило изнутри. Я медленно, с тихим скрипом в суставах, которые звучали теперь по-другому — четко и сухо, — поднялся, опираясь на ладонь.

Земля под пальцами была шершавой, и я чувствовал мельчайшие песчинки, их форму и температуру, как никогда раньше.

Огляделся. В пещере царила кромешная темнота, лишь несколько тонких лучей холодного света пробивалось сверху, через щели.

Но я видел. Не просто различал очертания. Видел все до мельчайших, невероятных деталей. Каждую трещину в глиняной стене, ее глубину и изгиб. Каждый камешек на полу, его цвет и текстуру. Пылинки, кружащие в луче света.

Я видел так же четко и ясно, как в самый яркий полдень. Зрение было не просто острым, а всеобъемлющим, цепким, не требующим усилий.

Потом до меня дошло, и внутри все похолодело. Звездный начал очищение утром. После завтрака.

А сейчас сквозь щели лился серебристый свет луны. За стенами пещеры была глубокая ночь. Я пролежал без сознания, в том белом небытии, почти целые сутки.

Встав на ноги, понял, что мир вокруг физически «просел». Потолок пещеры оказался чуть ближе, чем помнилось. Я оглядел свое тело. Рубаха давно превратилась в полнейшие лохмотья, так что я ее не носил, но штаны явно стали коротки. Да и не заметить мускулатуры, мощнее которой я видел только у Митрия-сотника, было довольно сложно. Но важнее были не мускулы и не рост.

Я сделал шаг. И ощутил невероятную, непривычную легкость. Не в мышцах — они ныли глухой, приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Легкость была в самой плоти.

В костях, будто они стали полыми и прочными одновременно. В голове мысли текли быстро, ясно, без привычной усталости, которая сопровождала меня почти все время из-за постоянного труда и не самой сытной еды. Как воздух после грозы.

Как и говорил Звездный, я не чувствовал, что стал во много раз сильнее в плане грубой силы. Скорее новые, выточенные мышцы обрели просто более взрывную мощь, исчезла какая-то несогласованность между телом и разумом.

К тому же теперь мне потребуется куда больше времени, чтобы устать по-настоящему. Я стал крепче. Выносливее. Надежнее.

Вскарабкался по грубо вырубленным в стене уступам в саму Берлогу. Воздух там был спертым, пахло пеплом и чем-то выгоревшим.

Звездный сидел на своем потертом коврике из шкур, в позе, в которой, кажется, не двигался все это время. Но его вид заставил мое сердце сжаться резкой, колющей болью.

За последние дни, пока мы вдвоем поедали волка, он почти вернулся к облику крепкого, пусть и изможденного мужчины лет сорока. Сейчас же он снова был похож на ту высохшую мумию, которую я вытащил из воронки.

Даже хуже. Кожа серовато-желтая, как старый пергамент, натянутая на резко выступающие скулы и кости челюсти. Глаза глубоко ввалились в темные глазницы, и в их глубине тлел лишь слабый, усталый огонек. Руки, лежащие на коленях, были тонкими, иссохшими, и я видел, как мелко, неконтролируемо дрожат пальцы.

— Ты… — Я не нашел слов. Комок встал в горле.

Это из-за меня. Моя «очистка» обошлась ему слишком дорого.

Он медленно, с видимым усилием повернул ко мне голову. Шея хрустнула, как сухие ветки. Его потрескавшиеся губы растянулись в болезненном, но искреннем подобии улыбки.

— Все в порядке, мальчик. Не смотри такими глазами. Я восстановлюсь. Теперь, когда основа… заложена… будет быстрее.

Его голос был шепотом — хриплым и прерывистым. Каждое слово давалось с трудом.

Я не верил ему. Не верил этому «быстрее». Мяса не осталось. Ни волчьего, никакого другого. Ничего, что могло бы дать ему энергию для такого восстановления.

— Подожди, — сказал резко. Голос прозвучал громче, чем я ожидал, и отозвался в тишине Берлоги. — Я вернусь.

Ответа ждать не стал. Развернулся, подошел к отверстию, ведущему наружу, и, не утруждая себя поиском опор, просто выпрыгнул в яму, а оттуда — одним мощным толчком, которого хватило, чтобы взметнуться вверх, на поверхность.

Лес ждал. Темный, тихий и полный скрытых опасностей. Но теперь я смотрел на него не как на угрозу или убежище. Смотрел как на кладовую с едой. Единственную, что была у меня под рукой.

Я рванул вперед, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одной цели. Холодный ночной воздух, пахнущий сыростью, прелой листвой и хвоей, обжигал легкие, но новое тело отвечало незнакомой прежде легкостью и выносливостью.

Бег, который раньше начал бы отнимать силы уже через несколько сотен метров такого темпа, сейчас казался естественным, почти не требующим усилий. Я замедлил шаг, остановился под сенью огромной ели, закрыл глаза на секунду.

Внутри, в центре живота, теплое пятно Духа пульсировало ровно и послушно. Я сконцентрировался, направив к глазам тонкий, осторожный ручеек энергии.

Открыл глаза. Мир вспыхнул, преобразился. Обычный ночной лес был наложен на другую, призрачную карту. Стволы деревьев, кусты, даже камни под ногами светились изнутри тусклыми огоньками — холодным зелено-синим светом растений, глухим коричневатым свечением земли, серым мерцанием камня.

Это был их Дух — слабый, рассеянный, но живой. Красиво. Мне нужно было не это. Я искал яркие, сконцентрированные, горячие сгустки. Ауры особых живых существ. Ауры Зверей.

Вскарабкался на ближайшую высокую, оголенную сосну. Движения были точными, цепкими — тело контролировало каждое усилие. С высоты, с десятка метров, обзор был лучше. Я вглядывался в призрачное сияние ночи, отфильтровывая слабый фон.

И увидел. На севере, далеко за черной линией леса, сиял яростно-багровый сгусток энергии. Он был таким ярким и плотным, что у меня даже заныли глаза, перед которыми поплыли темные пятна.

В нем чувствовалась такая дикая, первобытная мощь, что комок страха встал в горле сам собой. Еще один источник, чуть слабее, но все равно несоизмеримо более мощный, чем мой собственный скромный огонек, — на востоке.

Подходить к таким, даже на километр, было бы чистой воды самоубийством. Я не был охотником за славой, я был добытчиком. Так что спустился с дерева, чувствуя, как кора осыпалась под пальцами, и побежал на юг.

Второй раз залез на дерево — толстый, корявый вяз — примерно через полчаса бега. Ноги почти не устали, дыхание было ровным. Снова сканировал горизонт. И снова два невероятно сильных сигнала, справиться с которыми у меня не было ни шанса.

Стиснул зубы от досады. Беспощадное чувство времени сжимало мне грудь. Звездный там, в Берлоге, угасал с каждым потерянным часом. А я тут, как слепой щенок, носился по лесу, тратя драгоценные минуты.