Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 43

— Не могу сказать, — повторил я, и в голосе впервые за этот вечер прозвучала непреклонность.

Она открыла рот, губы уже сложились в привычную кричащую гримасу, глаза сузились. Видимо, собиралась прикрикнуть, припугнуть, пригрозить розгами или лишением ужина, как делала всегда, когда я выходил за рамки.

Но ее взгляд встретился с моим. Я сидел все так же спокойно — не съежившись, не опустив глаз. Не просил, не оправдывался. Просто смотрел. И в этой тишине, под этим взглядом что-то в ней надломилось.

Гнев схлынул, сменившись растерянностью, а затем холодным, неприятным осознанием. Я смотрел на нее не как сын на мать, и даже не как работник на хозяйку. А как равный. Как тот, у кого есть своя воля, свои тайны и свои границы, которые он готов охранять.

Она замерла с открытым ртом, потом губы ее сжались в тонкую, белую ниточку. В горнице повисло тяжелое молчание, которое теперь давило уже не на меня одного.

Потом она резко фыркнула, с силой развернулась к печи, сгребла чугунок и с глухим грохотом поставила его на стол, прямо передо мной.

— Как знаешь, — ее голос был хриплым, в нем не осталось ни любопытства, ни злости, только усталая обида и какое-то отстранение. — Только смотри, чтобы эти тайны тебе не аукнулись. Ешь. Пока не остыло.

Она больше не спрашивала. Села на свою лавку напротив, уставилась в стол, сложив руки на коленях.

Я не стал ждать и налил себе в миску густой похлебки. Мы ели молча. Звук ложек о глиняную посуду казался невероятно громким.

Вскоре на крыльце заскрипели ступеньки, и в сенях послышались приглушенные голоса. Дверь открылась, и первым вошел Федя.

Вошел сгорбившись, будто нес на спине невидимый мешок. Его лицо было страшным. Нос распух и посинел до черноты, под глазами наливались жирные фиолетовые мешки, рассеченная губа запеклась коркой.

Он не поднял глаз, не посмотрел ни на меня, ни на мать. Прошел, шаркая ногами, к дальней лавке и уткнулся лбом в стол, спрятав лицо в согнутых руках.

За ним тихо и осторожно, словно ступая по тонкому льду, вошла Фая. Она была бледной как мел, но держалась прямо, чуть приподняв подбородок.

На ее запястьях проступали четкие красные полосы — отпечатки моих пальцев. Она остановилась у порога, ее взгляд скользнул по мне, быстрый и нечитаемый, и устремился куда-то в угол.

Тетя Катя резко встала, отодвинув лавку с визгливым скрипом.

— Вот так-то! Полюбуйся на себя! — ее голос снова зазвенел, но теперь это была ярость, лишенная былого любопытства, чистая и простая. — Доигрался? Издевался над тем, кто слабее, а теперь сам получил по заслугам! Мог бы и челюсть сломать, и благодари бога, что отделался только носом! Не будет ужина тебе сегодня, понял? Ни крошки! Ступай в сени и на холодной лавке сиди! И чтобы духу твоего тут не было!

Федя не попытался возразить. Он просто медленно поднялся, все так же не глядя ни на кого, и понуро поплелся обратно в сени. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Потом тетя Катя повернулась к Фае. И ее лицо преобразилось с такой скоростью, что у меня внутри что-то екнуло. Гнев испарился без следа, на нем расцвела бурная, почти болезненная гордость. Глаза заблестели новым, восторженным светом.

— Фаечка! Родная моя! Духовные Вены! — она почти вскрикнула, бросилась к дочери и схватила ее за руки, сжимая так, что костяшки пальцев побелели. — Да как же ты, молодец какая! Неужели правда? Это же… это же уровень настоящего мастера! В деревне такой, кроме сотника Митрия, и не сыщешь! Почему молчала? Ах ты, хитрая! Мы тебя в город определим! В настоящую академию! Мы все деньги, какие есть, соберем! Надо праздновать! Завтра же мясо куплю, гостей созову, старосту пригласим! Всем расскажу!

Фая стояла, как деревянная. Ее лицо было непроницаемым, каменным. Лишь легкая, почти невидимая судорога пробежала по скуле, когда тетя Катя потрясла ее за руки.

Она не вырывалась, но и не обнимала мать в ответ. Руки ее висели плетьми. Остраненный, взгляд был устремлен куда-то в стену за моей спиной, кажется, в ту точку, где треснуло бревно и ползла темная щель.

Я наблюдал за этим со стороны и все понял. Она не хотела, чтобы об этом узнали. Пыталась скрыть свое достижение.

Возможно, боялась лишнего внимания, новых ожиданий. Или обязательств, которые на нее тут же навесят. Или просто хотела выбрать свой путь сама, без этой шумной, удушающей материнской гордости.

А теперь все вскрылось, причем самым неудобным образом. Пути назад не было. Ей придется идти по той дороге, которую для нее уже пролагают другие, в город, в академию, в мир Магов, где ей, с ее холодным расчетливым умом и честолюбием, наверное, и место.

Но выбор этот у нее отняли. Вырвали из рук и растоптали во взрыве материнского восторга. И ей это не нравилось. Совсем. В ее каменном лице и пустом взгляде читалась тихая, ледяная ярость.

Прошло еще несколько дней. Утро начиналось с привычного теперь ритуала. Я просыпался еще затемно, когда за окном только начинали бледнеть звезды.

Сознание возвращалось сразу, без той тягучей сонливости, что была раньше. Я вставал, тихо одевался, чтобы не разбудить других, и выходил во двор.

Воздух пах сырой землей и дымом из остывших за ночь труб. Я отходил к дальнему забору — туда, где стояла поленница, — и принимал первую позу.

Потом плавно перетекал во вторую, в третью. Мышцы растягивались, суставы мягко щелкали. Дыхание выравнивалось, становилось глубоким и медленным. Дух внутри отзывался ровным глубоким теплом — не жаром, а именно теплом, как от гладкого, нагретого за день камня, положенного под рубаху на живот.

За один цикл из пятнадцати поз, от первой до первой, тело полностью просыпалось, кровь начинала бежать быстрее, а в голове прояснялось. Я делал три цикла подряд, потом останавливался, делал несколько обычных вдохов и выдохов, слушая, как просыпается деревня. Где-то хлопнула калитка, залаяла собака, с дальнего края донесся скрип колодезного журавля.

Потом был завтрак. Мы собирались на кухне — я, Фая и Федя. Тетя Катя ставила на стол горшки, резала черный хлеб.

Ели молча. Слышался только стук ложек о миски, да чавканье Феди. Фая сидела сгорбившись и методично, не глядя по сторонам, отправляла в рот ложку за ложкой. Она смотрела прямо перед собой, в стену, и ее лицо было пустым, как вымытая тарелка.

Федя, напротив, постоянно метался взглядом. Он пялился на меня исподлобья тяжело, ненавидяще, сканируя лицо, руки, плечи.

Но стоило мне поднять глаза и встретиться с ним взглядом, он тут же шмыгал носом, сосредотачивался на своей миске и начинал яростно ковырять в каше ложкой, будто выискивая там что-то. Его лицо все еще было похоже на синюю картофелину, хотя основной отек и спал. В отличие от меня, Духовные Маги, по крайней мере без особых техник, заметно быстрее не исцелялись.

Тетя Катя раздавала задания, стоя у печи и попивая горячий взвар из кружки.

— Картошку на северном краю окучить, — говорила она коротко, глядя на меня. Голос был ровным, деловым. — Все ряды. Потом грядку от капусты подготовить к новой посадке, закидать навозом. Забор у курятника посмотри. Там две жерди снизу подгнили, их сменить надо. Ну и всякого по мелочи, ты знаешь.

Она не добавляла ни «чучело», ни «паршивец», ни «смотри, чтобы к вечеру было сделано». Она просто говорила, что нужно сделать, и я кивал.

— Понял.

И шел в огород. После безумных, изматывающих спаррингов с костяной марионеткой Звездного, где каждый неверный шаг, каждый срыв ритма означал сбитое дыхание и синяк размером с яблоко, простая работа руками казалась медитацией. Почти отдыхом.

Я брал вилы — тяжелые, с туго насаженными на древко черными зубьями. Вонзал их в рыхлую, темную землю у корней картофельной ботвы, нажимал ногой, чувствуя, как железо с мягким хрустом разрезает пласт. Переворачивал.

Ком земли, переплетенный белыми жилистыми корнями, пах сыростью и чем-то терпким. Потом тяпка. Деревянная рукоять, привыкшая к ладоням, затертая до гладкости. Резкий, точный взмах — и сорняк срезан под самую кочерыжку. Четко. Под корень. Пучки лебеды и мокрицы летели в сторону, на межу.