Его сводная победа - Веммер Анна. Страница 3

– В свое оправдание могу сказать, что у парня двухсторонняя вирусная пневмония и он в реанимации. Температура под сорок и поражение легких на ту же цифру. Жить будет, но ближайшие недели три – хреновастенько. Могу я попросить в качестве подарка на день варенья спасти ему жизнь?

– Забудь о нем, я все оплачу. Элина, сядь, пожалуйста.

А вот теперь мне не по себе.

Сажусь рядом с мамой и по выражению ее лица пытаюсь угадать, что случилось. Хорошо, что я подслушала их разговор, иначе решила бы, что они собрались разойтись.

– Зимой я получил письмо. Оно потерялось, его случайно нашла новая хозяйка квартиры, где я раньше жил. Это было письмо от моей бывшей подруги. Я встречался с ней еще до встречи с твоей мамой. Эта женщина была тяжело больна. И поэтому решилась рассказать, что у меня есть сын. Взрослый сын. Из-за того, что письмо потерялось, он оказался в сложной ситуации и вынужден жить на улице. Так что я его разыскал и предложил помощь.

Я молчу, пытаясь уложить новость в голове. У папы есть сын.

Не могу представить его рядом с кем-то кроме мамы. То есть, конечно, я знаю, что папа был женат, да и в целом пользовался у женщин успехом. Но я просто не помню время, когда они с мамой не любили друг друга. И с трудом могу представить его сына.

Какой он? Как жил? Знает ли что-то об отце? А как отреагирует на нас с Олегом, захочет ли общаться?

Стой, Элина. Стой, притормози.

– Значит, у тебя есть сын.

– Да. Это шок и для меня, и для мамы. Поверь, милая, я не бросал своего ребенка. Если бы я знал… хоть догадывался, о его существовании, все было бы иначе. Но я бы хотел участвовать в его жизни, понимаешь? Стать ему отцом… насколько это возможно. Ты же всегда мечтала о старшем брате, помнишь? Говорила, надоело быть старшей!

– Мне было восемь, пап. Я точно не имела в виду «хочу в восемнадцать лет узнать, что у меня есть старший брат, который живет на улице». Думаю, мне просто не хотелось получать за косяки в одиночестве. Ты уверен, что ему стоит жить с нами? Может, снимем ему квартиру и сначала познакомимся?

На самом деле я просто боюсь оказаться наедине со взрослым парнем в пустом доме. До холодной дрожи боюсь. Но скорее умру, чем признаюсь в этом отцу.

– Элина… – Папа подходит, обнимает меня за плечи и утыкается носом в макушку. – Ты всегда будешь моей любимой дочерью, и отсутствие общей ДНК ничего никогда не изменит.

– Я знаю, – вздыхаю я.

– Уверен, вы с Марком подружитесь.

С Марком… Погодите-ка… моего брата зовут Марк? Да нет, невозможно, это же безумие какое-то!

Найденыш

– Сергей Васильевич, – Валентина заглядывает в кабинет, – тут у меня документы на вашего этого… найденыша. Что с ними делать?

– Найденыша?

Серебров отрывается от компьютера и недоуменно смотрит на секретаря. О чем она?

– Парнишка с пневмонией. Реанимация выставила счет, но документы подписывала Элина Сергеевна…

А, точно. Парень, которого подобрала Элька, Серебров и забыл о нем в хаосе последних дней.

– Давай сюда, я оплачу сам.

Едва заметно Валентина улыбается. Элька – местный мем. Скольких она уже притащила с улицы, требуя спасти, вылечить и отогреть? Ладно если людей, как-то раз притащила огромную бездомную собаку. Он даже подумал, что это волк, охреневший от страшной девицы, решившей причинять добро и наносить радость. Оказался милой дворнягой и уже три года живет с ними.

И хоть он ругает дочь за непредсказуемую статью расходов, если вдуматься, жаловаться ему не на что. Другие дети разбивают тачки и бухают на европейских курортах. А Эля к своим восемнадцати и сама небедная девица: успешная карьера фигуристки приносит дивиденды. Так что от него не убудет. В качестве компенсации мирозданию.

– Все будущие счета Румянцева направлять сразу вам? – уточняет Валентина.

– Да, скидывай на поч… погоди, чьи счета?

– Ну парня этого. Румянцев Марк Сергеевич, две тысячи пятого года рождения.

Черт, и когда он привыкнет к тому, что дети две тысячи пятого года уже могут водить, трахаться и жениться. В его голове они все еще где-то между первыми походами на горшок и трехколесными великами. Быстро летит время.

И странно.

Какова вероятность, что в Москве, где только по официальным данным проживает тринадцать с лишним миллионов человек (а по неофициальным еще столько же – если судить по пробкам), именно его дочь на безлюдной парковке встретит его сына и спасет его от пневмонии?

Серебров поднимается.

– Вы надолго? – уточняет Валентина. – Мне еще нужно согласовать расписание на следующую неделю.

– Схожу к найденышу. Справлюсь о самочувствии и заверю, что все счета оплачены. А то решит сбежать в трусах через окно, еще и задницу простудит.

Упрямый осел. Принял бы его предложение – не валялся бы без сознания возле машины. Весь в отца.

Румянцева уже перевели из палаты интенсивной терапии в обычную. Но еще не поставили на ноги. Конские дозы антибиотиков, ингаляции и горсти таблеток – вот его ближайшее будущее на несколько недель. А потом еще реабилитация и… шансов съехать с внезапных родственных связей у парнишки не останется.

– Ну, привет.

Марк хмурится.

– Как вы меня нашли?

– Да не я. Добрые люди нашли, помогли. В больницу вот привезли и подлечили. Я только сегодня узнал. Везучий ты, Марк. Мог бы там и отъехать.

Он надсадно кашляет, и Серебров узнает шевельнувшееся где-то внутри чувство. Оно возникало каждый раз, когда болели Эля или Олег. Детей было жалко, за детей было страшно, детям он был готов отдать свое здоровье, лишь бы они перестали мучиться.

Странно, что это чувство возникло по отношению к Марку. Он ведь видит его второй раз в жизни.

– Мне полагается сказать спасибо?

– Тому, кто тебя спас? Потом скажешь. Или подпиши открытку, передадим.

– Вам. За оплату счетов. Это же не волшебная московская медицина.

– На благодарности не претендую. Но рассчитываю на сознательность. Давай договоримся: ты можешь относиться ко мне как угодно, быть гордым, самостоятельным и независимым. Но только после того, как врач даст добро на выписку. Пневмония – это не прыщ, от нее умирают. Прервешь лечение, выработается резистентность, и недолеченную пневмонию не возьмет ни одна таблетка. Конец, эпилог. Так что лежишь, пока врач не помашет ручкой. Договорились?

Марк долго молчит, и Серебров всерьез размышляет над тем, чтобы запереть его палату. Но вот какая штука: это незаконно. И объяснять ментам, что он хотел как лучше, не хочется. Однажды у него уже был такой опыт, ощущения ниже среднего.

Наконец сын кивает:

– Хорошо. Но это ничего не меняет. Я не стану примерным сыночком и не буду успокаивать вашу совесть.

– Да в жопу совесть, – отзывается Серебров. – От нее постоянно какие-то проблемы.

Вашему папе зять не нужен?

Марк

Приход человека, называющего себя моим отцом, выбивает из колеи. Я снова злюсь, а от невозможности уйти из больницы психую. Сам не знаю, почему так реагирую. Любой другой радовался бы на моем месте: объявился богатый папочка. Можно расслабить булки и жить, ни в чем себе не отказывая. А я бешусь и отказываюсь от свалившегося на голову бабла.

Но ничего не могу с собой поделать. Серебров бесит.

Завел интрижку, заделал ей ребенка, бросил, а теперь такой весь в белом «позволь я тебе помогу». Сука. Помогать надо было, когда мы в этом нуждались. А теперь твои бабки никому уже не помогут. И тебе не помогут. Надеюсь тебя жена на хер бросит, узнав обо мне. Хотя сомневаюсь, что он ей сказал. Наверняка надеется провернуть все втихую.

Мне слишком хреново, чтобы свалить, иначе я давно бы уже это сделал, насрав на все обещания. Но каждые несколько минут меня скручивает от адского кашля, а если медсестра чуть задерживается с градусником и лекарствами, подскакивает температура.