Неисправная Анна. Книга 1 (СИ) - Алатова Тата. Страница 79

Она выходит со службы весьма довольная, искренне надеясь, что Голубев не потребует доложить ему, чем именно была занята весь день его младший механик.

На крыльце конторы стоит Прохоров в мохнатом тулупе, снег сверкает на его плечах и шапке.

— Анна Владимировна, я провожу вас немного, — предлагает он.

Она пожимает плечами, даже не пытаясь угадать, что на него нашло снова. Вечер тихий, морозный, зато ветер немного угомонился и гулять в кои-то веки приятно, не хочется натянуть воротник повыше и бежать в тепло со всех ног.

— Я ведь видел, с каким лицом вы сидели на совещании, — говорит Прохоров безмятежно. — И вас, Анна Владимировна, коснулась наша зараза, именуемая сыщицким азартом. Вы ведь у нас игрок, тесно вам в мастерской.

И хоть он сказал вслух, то что и ее саму терзало, она спорит из чистого упрямства:

— Да что вы, Григорий Сергеевич, это прежняя, молодая Аня страдала излишним пылом, а нынешняя Анна Владимировна полна смирения.

Он ухмыляется.

— Стало быть, нынешняя, смиренная Анна Владимировна, откажется снова поработать под прикрытием?

— По делу Ивановых? — немедленно загорается она. — Григорий Сергеевич, миленький, вы у этого подлого Сахарова что-то выяснили?

— Выяснил. Что он сдал кусачую девицу в странноприимный дом благотворительницы Филимоновой.

— Подождите, — Анна едва не подпрыгивает от интереса. — Это та самая Филимонова, на которую в последний год ваш беглый каторжник работал?

— Та самая.

— Какая чудная закручивается интрига, — восхищается она. — Отец всегда говорил, что от меценатов добра не жди. Мещерский вон людей обворовывал. А Филимонова, стало быть, с душегубами водится.

— Возможно, она верит в раскаяние? — предполагает Прохоров философски. — Впрочем, это вы у нее сами спросите.

— Я? У Филимоновой? — хмурится Анна, а потом хохочет, распугав стайку наглых воробьев. — Подождите, подождите, не подсказывайте, — умоляет она. — Я сама. Вы хотите отправить меня в гостеприимный дом? Бывшая каторжанка, недавно вернулась в Петербург. Дома нет, семьи нет… работы ведь тоже нет?

— Тоже нет, — кивает он.

— И вот я, стало быть, вся такая тощая и злобная, волосы пушатся, пальтишко старенькое, в кармане справка, являюсь к Филимоновой… прошу приютить сироту. И что дальше?

— Ничего особенного. Оглядитесь, поговорите с другими бедняками, или кто там у нее обитает. Если посчастливится, еще и поедите даром.

— Какое заманчивое предложение, Григорий Сергеевич, — иронически отзывается она. — Признаюсь честно, играть в казино под видом богатой вдовы было куда увлекательнее, но и богадельня сгодится.

— В таком случае завтра с утра жду вас у себя, проведу подготовку. И не волнуйтесь, Анна Владимировна, мы позаботимся о вашей безопасности, — он легко кланяется, прощаясь.

Она и не волнуется. Бояться за свою жизнь снова Анна пока еще не научилась.

Ну или по крайней мере, ей так кажется — ровно до той минуты, когда в темном переулке перед Анной не вырастает Борис Борисович Лыков собственной персоной.

— Добрый вечер, — учтиво произносит он, но лихорадочный блеск глаз явно таит угрозу.

Анна едва не отступает назад, но спохватывается, натянуто улыбается в ответ.

— Добрый вечер, — ровно говорит она.

— Как вы поживаете?

Ее не обманывает этот благожелательный тон. Страх толкается в грудь сильно, остро, и жизнь кажется сладкой-сладкой. Ну не станет же ее убивать полицейский сыщик посреди города! Какие глупости в голову лезут, подумать только.

— У меня все благополучно. А как вы устроились на новом месте?

Что-то опасное мелькает на его лице, и Анна тут же понимает, что ошиблась. Не стоило о таком спрашивать.

— Плохо, — бросает Лыков, оглядывается по сторонам, но редкие прохожие спешат по своим делам, не смотрят в их сторону.

— Очень жаль такое слышать…

— Ни черта вам не жаль, — грубо перебивает ее Лыков. — Но вот что я вам скажу, Анна Владимировна: или вы убеждаете Архарова перевести меня в более престижное место, или я снова отправлю вас на каторгу. Я много лет в полиции, я знаю, как такое устроить.

Ужас, куда сильнее, чем за свою жизнь, охватывает ее с ног до головы. Вернуться на каторгу — самое чудовищное, что можно себе вообразить. Ледяные иголки впиваются в загривок.

— Борис Борисович, — хрипло пытается объяснить ему Анна, — уверяю вас, я совершенно не в состоянии убедить в чем-либо Александра Дмитриевича…

— Уж позвольте вам не поверить, Анна Владимировна, — язвит он. — Вам ведь немногого надо. Достаточно простого обвинения в краже кошелька или взятку вам кто вручит… и все, прощайте, голубушка.

Это наверняка правда. Ее положение шаткое, куда хуже, чем у всех обыкновенных людей.

И Анна ломается — кажется, слышится треск, с которым замерзшее дерево рушится в буран. Она кричит — громко, во все горло, на тягучей, пронзительной ноте, отчего воздух в легких быстро заканчивается, но она все равно продолжает орать.

Из ниоткуда, из-под земли, должно быть, появляется филер Вася.

— Анна Владимировна?

— Держите этого человека от меня подальше, — задыхаясь, командует она и хватается за его рукав, чтобы удержаться на ногах. Их взгляды на мгновение перекрещиваются. «Ты не имеешь право мне отдавать распоряжения», — без слов сообщает он. «Помогите мне», — умоляет она.

Филер хмыкает и поворачивается к Лыкову.

Тот сердито отступает назад, разводит руками и уходит, не прощаясь.

— Спасибо, — шепчет Анна изможденно. — Я знаю, что вы за мной следите, а не охраняете. Просто… ничего другого в голову не пришло. Я так испугалась…

Она закрывает глаза, надеясь унять взбесившееся сердце. Глубоко дышит.

— Я отвезу вас в Захарьевский переулок, — говорит филер строго.

— Васенька, это правда обязательно? — теперь Анна пугается, что Архаров увидит ее слабые нервы и не пустит к Филимоновой. — Я завтра сама обо всем доложу.

Ей бы только немного времени, чтобы взять себя в руки!

— Анна Владимировна, — назидательно вздыхает филер. Она понимает, что Захарьевского переулка не избежать, и сдается. Она выросла в свете, притворство — вторая кожа. Справится как-нибудь.

Глава 40

— А я ничего не сделала, — насупленно объявляет Анна, когда Архаров открывает дверь. Он еще не успел переодеться, наверное, только зашел, вон шинель еще в руках держит.

Она отмечает, что он принимает ее слова без видимых сомнений, даже не переглядывается с Василием

— Проходите, Надежда как раз накрывает на стол.

Анна торопливо проскальзывает внутрь, однако замирает у двери, не желая задерживаться.

— Я все быстро расскажу, — тараторит она, — чего Василия на улице морозить, ему еще до дома за мной следить.

Архаров лишь едва поднимает бровь, то ли удивляясь неожиданной заботе о топтуне, то ли ее нежеланию пройти дальше прихожей. Однако вслух он ничего не произносит, позволяя Анне высказаться.

— Борис Борисович Лыков подкараулил меня на улице и потребовал, чтобы я убедила вас перевести его на более престижное место, иначе он отправит меня снова на каторгу, — выпаливает она без заминки. — Я не придумала ничего иного, кроме как попросить защиты у Василия. Всё.

— Понятно, — без особого интереса отзывается он. — Вы уверены, что не хотите остаться на ужин?

Ну, конечно, она уверена. Никаких больше совместных обедов или ужинов. Однако страх все еще носится по ее венам, вызывая внутреннюю дрожь во всем теле. И этот страх сильнее намерений держаться от Архарова подальше. Анна медлит, соображая, как бы его уговорить ей помочь.

— Я понимаю, что вам нет дела до того, кто и чем мне угрожает, — быстро облизав пересохшие губы, говорит она. — Но посмотрите на это с другой стороны. Григорий Сергеевич давеча убеждал меня, что вы карьерой своей рискнули, когда попросили Зарубина взять меня на службу. И что же получится, если меня обвинят в воровстве или мздоимстве? Тень на весь отдел.