Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина. Страница 10

Но я держался.

Я.

— Это… — Метелька встал и огляделся. — Так… если послушать, то выходит, что ни рабочие, ни крестьяне сами думать не способны. Что, если им не говорить, чего и как делать, то они и не догадаются.

— Прошу вас выйти, — Георгий Константинович указал на трибуну, поставленную специально для ораторов.

— Метелька… — я дёрнул его за штанину. — Чего ты творишь?

— Да ничего. Тут же дискуссия. Вот я и это… как его?

— Дискутируешь? — поинтересовался Орлов.

— Во-во…

К трибуне он вышел и оглядел притихших гимназистов, Георгия Константиновича, чьё выражение лица было по-прежнему спокойным и выражало исключительно внимание.

Нахохлившегося Ворона.

А про него надо предупредить. И не только парней, но и… интересно, как его дар работает? Кровь нужна, это я понял. А дальше?

Ладно, если внешность. Тут можно худо-бедно ДНК приплести, соединив с магией, логично выходит. А остальное? Знания эти? Память чужая? И как глубоко он способен в память нырнуть?

— Я не против Государя, — заверил Метелька, обведя всех взглядом. — Напротив. Государь — это… это Государь. На нём держава и держится. Только я хочу сказать не про него, а про другое. Про людей. Что, мол, они не понимают, что обмануть их легко. Правда. Их и обманывают. Каждый день. Обманывают хозяева фабрик, обещая одни деньги, а после высчитывая и за то, и за это. Обманывают, когда выдают на руки билеты или расписки, которые можно обменять только в заводской лавке. Да только там товар самый дрянной и втридорога. Обманывают, обещая страховку, а потом находя повод её не платить. Обманывают, когда клянутся, что фабрики защищены, да только там из защиты — купленные с рук иконки, от которых толку никакого…

Он выдохнул.

— И думаете, они не понимают этого вот обмана? Да всё прекрасно понимают! Только деваться некуда. Правды искать? Но где и как? Те, что грамоте хоть как-то обучены, жалобы пишут. Но хозяевам плевать на жалобы. Им дешевле фабричному инспектору заплатить, чем порядок навести. В суд? Так известно, на чью тот сторону станет. Вы говорите, что свобода породила вольнодумство, а оно обернулось бедою. Только… не свобода виновата в этой беде. А жадность одних и отчаяние других.

Метелька снова выдохнул и вдохнул.

— В деревне не легче. Земля кормит? Кормит. Только работать на ней надо от рассвета до заката, и всем, что малым, что старым. Она силы тянет, эта земля. А родит едва-едва. И вот у тебя есть зерно, да приезжает скупщик и начинает толковать, что, мол, ныне год урожайный больно, и пшеница копейку стоит, не говоря уже про рожь или там овёс. И ставит шкалик, а с ним бумаги. Подмахнёшь? И всё, продал. Только с этой, отсрочкой. Зерно отдашь сейчас, а деньгу получишь когда-нибудь потом. Они ж зерно припрячут и будут держать, пока цена впятеро не подымется, а то и вдесятеро. Или и вовсе за границу продадут. И плевать на недород[2]. А тот, кто поставлен над землями за порядком следить, от жалобщиков только отмахнётся. Да и то, не его это дело, споры крестьян с купцами разбирать. Хотя и своё, на него положенное, он не исполнит. Прорывы? Твари? Зараза кромешная? Выкосит деревеньку-другую? Разве что попечалится, что подати теперь не с кого собирать станет… а люди? Это ж мужики сиволапые. Сами чего-то утворили, по дури своей урождённой.

А крепко его задело.

— Вот как-то так… — Метелька огляделся и плечами повёл.

И тишина была ему ответом.

А ещё такой вот презадумчивый взгляд Ворона.

— Что ж, — Георгий Константинович поднялся. — Это весьма и весьма эмоционально. И разумно. Вот только как вы полагаете исправить ситуацию? Дать рабочим право самим управлять фабриками? Так они им не принадлежат.

— Не самим. Но закон принять, чтоб и фабрикант, и рабочий ему подчинялись. Как и крестьянин с купцом или барином. Все мы обязаны подчиняться закону. И Государю. Вот…

— Чудесно.

А вот Ворон смотрит на Метельку пристально. Кстати, только сейчас в мою голову пришла прелюбопытная мысль, хотя бы тем, что она была проста и многое объясняла. Но при всем этом я только сейчас понял.

Ворон узнал нас. Наверняка.

Но в теории мы не могли его узнать! Никак. Он ведь являлся совсем в ином обличье, которое благополучно сменил. А причин заподозрить в милейшем Каравайцеве Ворона у нас не должно было быть. И значит… что это значит?

Что с его точки зрения разумно было бы держаться в стороне от нас. На всякий случай. Если, конечно, целью изначально были не мы с Метелькой.

— Вывод меня радует, — Георгий Константинович даже поаплодировал. — Как и ваша способность мыслить. А вот над речью стоит поработать. И да, вы правы, молодой человек… кое в чём определённо правы.

Интересно. С чего это вдруг?

И подозрительно.

Нет, с подозрительностью надо что-то делать.

Георгий Константинович прошёлся по аудитории.

— Похвально слышать, что вы в вашем юном возрасте осознаёте важность сохранения традиций. Слышать выступления предыдущих ораторов было приятно. Более того, до недавнего времени я бы согласился с каждым сказанным здесь словом…

Он сделал паузу.

Так, у кого-то ещё выходные прошли интересно и познавательно?

— Однако с прискорбием вынужден признать, что и в словах тех, кто ратует за перемены, есть своя правда, — он не дошёл до трибуны, показав, что не намерен выступать. — Ибо нынешнее положение дел таково, что перемены неизбежны. И вопрос лишь в том, кем они будут совершены. И как…

Снова пауза.

Ворон и тот слушает превнимательно. А ещё следит за Георгием Константиновичем, и взгляд нехороший, с прищуром, будто примеряется он, как половчее ударить.

— И второе, что хотелось сказать… я надеялся услышать обсуждение проекта, подготовленного юным дарованием, — а вот лёгкая насмешка прям мёдом по сердцу, подтверждением, что дражайшего Георгия Константиновича не подменили.

Хотя…

Нет, таких, как Ворон, не будет много. Иначе революция давно бы свершилась. Вот что ему мешает принять обличье какого-нибудь генерала из свиты Государя?

Кстати…

А ведь мешает.

Зачем бомбы, когда в теории есть возможность просто подойти на расстояние удара. И дело не в страхе. Ворон, как я понял, из идейных. А эти не боятся ни тюрьмы, ни смерти. Стало быть, другое что-то.

С даром связанное.

Ограничение?

— … но вместо этого, что у одной стороны, что у другой взгляды, оказывается, сходны. И в отношении к власти, что, безусловно, заслуживает самой высочайшей похвалы, и в отношении проекта. А это уже печалит.

Ворон нервно дёрнул плечом. И жест этот вдруг показался мне неправильным, несоответствующим образу. Как фальшивая нота.

— А вы, Георгий Константинович, — крикнули с заднего ряда. — Вы согласны? С проектом?

— Не со всем. Далеко не со всем. Некоторые моменты мне кажутся сомнительными, другие — вовсе нереализуемыми, но в то же время проект заслуживает изучения. Именно потому я, посоветовавшись с директором и нашим любезным инспектором, которые не усмотрели в проекте никакой крамолы, взял на себя смелость выдвинуть его в число работ, достойных быть представленными, на выставке.

Последние слова прозвучали в гулкой тишине.

— А… разве… разве это… ну… — нарушил её голос.

— Выражайтесь яснее, Василевский. И встаньте. Или вы собираетесь сказать что-то стыдное?

— Отнюдь, — Василевский из числа старших гимназистов поднялся. — Прошу прощения. Просто было несколько неожиданно услышать подобное. И я хотел спросить, что возможно ли выдвинуть такой сугубо теоретический прожект на выставку научную? Техническую? Ведь по правилам участники должны предоставить не только прожект и чертежи оного, но и модель, пусть даже малую. Или, как вариант, отдельные узлы, которые могут быть рассмотрены комиссией.

— Вот теперь я слышу речь не мальчика, но мужа, — Георгий Константинович не удержался от укола, и Василевский порозовел. — Ясную и внятную. И да, вы, Пётр Александрович, безусловно правы. Были бы правы ещё несколько дней тому. Однако новый министерский рескрипт…