Мои покойные жены - Карр Джон Диксон. Страница 3

– И что потом?

По ее словам, стояла теплая ночь и над аллеями с густой листвой деревьев ярко светила луна. Добравшись до бунгало, мисс Лайонс почувствовала, что мужество покидает ее, а душу наполняет тревога.

Была ли для этого какая-нибудь причина? Нет, никакой определенной причины. Просто пробило десять часов – в доме было тихо и, похоже, темно; ее намерение стало казаться ей абсурдным. Ну и к тому же атмосфера ночи, мерцающие в лунном свете яблони и чувство абсолютного одиночества. Если бы она тогда знала, что за бунгало наблюдают два констебля, Харрис и Питерсон, все могло бы сложиться иначе.

Но вместо того чтобы идти на попятную, она прислонила велосипед к столбику калитки, тихонько поднялась по дорожке и робко нажала на электрический звонок. Ответа не последовало, что неудивительно, поскольку звонок не работал. Но тут в окне справа от двери мисс Лайонс увидела свет за неплотно задернутой шторой, и женщину снова охватило негодование.

Свет горел в гостиной. Движимая как гневом, так и любопытством, которое всем нам свойственно, Милдред Лайонс на цыпочках подкралась к окну и заглянула внутрь.

И тут она застыла как парализованная. Вот что она впоследствии рассказала.

Комната освещалась только свисавшей с потолка масляной лампой под желтым шелковым абажуром. Свет лампы был приглушен, и казалось, что в комнате царит зло, на которое только способен человек.

На кушетке у стены лежала миссис Бенедикт: изодранная одежда, порванный чулок, одна туфля свалилась с ноги. Миссис Бенедикт была мертва. Ее, несомненно, задушили, поскольку ее отекшее лицо было бескровным, а на шее виднелась багровая складка. В центре комнаты, тяжело дыша, стоял Роджер Бьюли и курил сигарету.

Опять же, если бы мисс Лайонс закричала в тот момент…

Но она была на это неспособна. Чего она не могла забыть, так это гнусной удушливой полутьмы и тяжело дышавшего убийцы, успокаивающего себя табачным дымом.

Мисс Лайонс отступила. Тихо, как сомнамбула, она вернулась к калитке и села на велосипед, с трудом управляясь с педалями. Только отъехав от бунгало на приличное расстояние, она помчалась домой как сумасшедшая. Она не собиралась никому ничего рассказывать! Ей не хотелось вляпаться в это дерьмо. От нее никто ничего бы не услышал – да, она не причинила бы никому беспокойства! – если бы бдительная полиция не пришла поинтересоваться, что она вообще делала возле бунгало.

После этого признания у Милдред Лайонс случилась истерика. Старший инспектор Мастерс, хотя и ободрил ее, похлопав по плечу, другой рукой потянулся к служебному телефону и сделал междугородный звонок в Лондон.

– Он попался! – сказал Мастерс помощнику комиссара на другом конце провода. – У нас теперь весомые доказательства факта смерти. Благодаря этой девушке на свидетельской скамье. Он попался!

– Вы уверены? – спросил помощник комиссара.

Мастерс уставился на телефон.

– Во-первых, – произнес помощник комиссара, – сначала нам придется его поймать. Вы не видите в этом никаких трудностей?

– Нет, не вижу, сэр! Все, что мы пока сделали, – это заявили прессе, что нам не терпится допросить этого парня. Но если вы позволите мне объявить тревогу, начать всеобщий розыск…

– Э-э-э… а вы не хотели бы поговорить на эту тему со своим другом сэром Генри Мерривейлом?

– Сэр, стоит ли беспокоить старика! Просто позвольте мне действовать… Спасибо вам, сэр… И где бы он ни был, с вашей помощью мы заполучим этого негодяя в течение двух недель!

Мастерс ошибся.

Эти события произошли одиннадцать лет назад, после чего дымом и смертью отполыхали континенты, но Роджера Бьюли это не коснулось. Ему сопутствовала удача, и он не утратил непоколебимой уверенности в себе. Он знал, что теперь его уже никогда не поймают, он был в полной безопасности.

Глава вторая

Ранним сентябрьским вечером, когда снова зажглись уличные фонари, знаменуя окончание войны с Гитлером, мистер Деннис Фостер шел по Чаринг-Кросс-роуд к театру «Гранада».

Чаринг-Кросс-роуд не очень-то поднимала настроение. О недавнем прошлом напоминали наглухо закрытые окна задней части Национальной галереи, обложенная кирпичом статуя Генри Ирвинга, бомбоубежище, которое еще не снесли.

Однако ослепительный свет высоких уличных фонарей все изменил – и по прошествии нескольких месяцев это по-прежнему казалось чудом. Фонари празднично сияли, освещая дорогу. После черных лет войны они привнесли в город волшебство. И молодой мистер Деннис Фостер – младший компаньон юридической фирмы «Макинтош и Фостер» – бодро шагал по улице.

«У меня слишком самодовольный вид, – сказал он себе. – Я не должен выглядеть таким самодовольным. Это глупо».

Он шел в театр «Гранада».

Нет, не на спектакль, который Деннис видел несколько раз за последние два года. Он шел туда по просьбе мисс Берил Уэст, режиссера-постановщика, а также для того, чтобы повидаться со своим другом, одним из ведущих молодых актеров английской сцены, а потом они собирались в ресторан «Айви».

«Вот это, – подумал Деннис, – и есть реальная жизнь!»

Деннис Фостер был убежденным консерватором, членом Реформ-клуба, одним из тех людей, которых волнует то, что происходит в мире. С его черным хомбургом [2], портфелем и сложенным зонтиком он выглядел настолько пристойно, насколько это возможно. Царство сцены представлялось ему странными, опасными джунглями, наполненными сомнительной романтикой и подозрительным гламуром. Честно говоря, Деннис был не лишен снобизма.

Но это далеко не все, что можно о нем сказать. Деннис Фостер, недавно демобилизованный после четырех лет службы на трех эсминцах Королевского военно-морского флота, где он и получил свои раны, возможно, был чересчур серьезным человеком. Но он был настолько безукоризненно честен и непосредствен, что всем нравился и все ему доверяли.

Втайне, в глубине души, он сознавал, что рад своему далеко не шапочному знакомству с миром театра, точно так же, как ему было приятно познакомиться со старшим инспектором Скотленд-Ярда. Но с этим было связано несколько загадочных моментов. Например…

«Гранада» находилась рядом с театром «Гаррик» [3]. Над железным козырьком дверей в фойе значилась надпись «БРЮС РЭНСОМ в „КНЯЗЕ ТЬМЫ“». Поперек выцветших афиш, которые висели здесь уже два года, теперь была наклеена по диагонали узкая бумажная полоска-объявление «Последний спектакль 8 сентября». А внизу афиши, под всеми остальными именами, можно было прочесть: «Режиссер-постановщик Берил Уэст».

– Деннис! Привет! – раздался женский голос.

У входа в фойе его смущенно ждала сама Берил; казалось, она была чем-то озабочена.

Деннис так и не привык к мысли, что женщина может быть режиссером. В его представлении режиссеры должны рвать на себе волосы и прыгать по проходам (что, видит бог, они часто и делают). Но однажды, давным-давно, он присутствовал на репетиции и поразился тому, как ловко и спокойно эта сравнительно молодая женщина управлялась с Брюсом Рэнсомом.

– Видишь ли, я его понимаю, – объяснила она. – На самом деле он еще ребенок.

– Только не говори этого при Брюсе.

– Не волнуйся, не буду.

Часы в церкви Святого Мартина-в-Полях показывали без четверти девять, это мертвое время перед закрытием театров. Под высокими бледными фонарями на Чаринг-Кросс-роуд было так тихо, что Деннис слышал, как в зале аттракционов между «Гарриком» и «Гранадой» работает радио. Он поспешил поприветствовать Берил.

Ее лицо было частично в тени, за ней сияли огни пустого мраморного фойе. На плечи Берил было наброшено легкое пальто, а ее густые, черные, блестящие волосы были перехвачены синим шелковым шарфом. Тонкие брови, широко расставленные, чуть выпуклые темно-синие глаза говорили о ней как о человеке с богатым воображением. У нее был нежный цвет лица и мягкий подвижный рот, выражавший множество чувств.