Кадийский забой (СИ) - "Тень Кашкайша". Страница 11

— Идеально, — кивнул я. — Готовь их. Форма одежды — максимально грязная. Никаких попыток привести себя в порядок. Пусть обмажутся глиной и кровью, если найдут. Мы идем не на парад. Мы идем пугать тыловых крыс до икоты.

— А если они откроют огонь? — практичный вопрос.

— Не откроют. Тыловики трусливы. Когда они увидят нас — грязных, страшных, с оружием и официальной бумагой, требующей довольствия "для обеспечения посмертного долга", их мозг сломается. Они отдадут всё, лишь бы мы ушли обратно в темноту.

Где-то далеко, в секторе 4, ухнул тяжелый "Василиск". Земля под ногами дрогнула, передавая вибрацию через подошвы прямо в позвоночник. С бруствера посыпались комья сухой глины, застучав по моему шлему и плечам М'рры.

Она не шелохнулась. Только стряхнула пыль с рукава.

— Я поняла задачу, командир. Пятеро уродов будут готовы. Сапоги и батареи значит…

— И прометий, если сможем унести, — добавил я. — Ночи становятся холодными.

М'рра кивнула и растворилась в темноте траншеи так же бесшумно, как и появилась. Я остался один на бруствере.

Ветер выл, проносясь над ничьей землей. Внизу, в грязи траншеи, копошились мои солдаты — чистили оружие, делили скудные остатки еды, пытались спать в сырых нишах. Сорок забытых душ. Сорок зверей, которых Империум списал со счетов.

Война — это не только стрельба. Это логистика. Это ресурсы. И если Империум не дает нам ресурсы добровольно, мы возьмем их сами. По праву сильного. По праву живого.

Я спрыгнул с бруствера в вязкую жижу дна траншеи. Но с таким оружием к интендантам не сунешься. Сначала нужен козырь посерьёзнее — трофейные стволы. Культисты за передовой сидят жирно: миномёты, стабберы, боекомплект. Всё это можно забрать. Сегодня ночью — охота. А Муниторум потом. Значит надо передать сержанту, что эта вылазка пока отменяется…

Ноги сами несли вглубь траншеи, подальше от передовых постов. Адреналин, державший тело в тонусе последние часы, начал вымываться, оставляя взамен свинцовую тяжесть. Каждый шаг по вязкой глине отдавался тупой болью в мышцах. Грязь здесь была особенной — жирной, хищной, норовящей стащить сапог при каждом неосторожном движении.

Я нашел свободный угол в одной из ниш, где раньше, судя по рваным мешкам с песком, был пулеметный расчет. Теперь здесь было пусто. Только сырость и холод, пробирающийся под шинель.

Опустившись на ящик из-под снарядов, я прислонился затылком к бревенчатому накату. Дерево было мокрым и склизким. Где-то рядом капала вода. Ритмично. Монотонно. Как отсчет таймера.

Левая рука, лежавшая на колене, жила своей жизнью. Пальцы подрагивали, выбивая неровную дробь по ткани брюк. Контузия, полученная при падении «Валькирии», никуда не делась — она просто затаилась на время боя, а теперь вернулась, требуя оплаты. Тремор поднимался от запястья к локтю, мерзкий, бесконтрольный спазм нервных окончаний.

Смотреть на это было противно. Слабость плоти. Недопустимая роскошь для офицера в зоне боевых действий.

Я сжал кулак. Медленно. С усилием.

Пальцы сопротивлялись, но я заставил их согнуться. Ногти впились в огрубевшую кожу ладони. Сильнее. Еще сильнее. Боль — отличный якорь. Она возвращает в реальность лучше любого стимулятора. Острая вспышка пронзила нервы, перекрывая дрожь. Я почувствовал, как кожа лопнула под напором ногтей, и теплая влага скользнула по фалангам.

Кровь. Живая, горячая. Доказательство того, что я все еще здесь, а не валяюсь обугленным куском мяса в обломках десантного корабля.

Дрожь утихла. Осталась только пульсирующая боль в сжатом кулаке. Этого достаточно.

Правая рука привычным движением скользнула к нагрудному карману. Рефлекс, выработанный годами службы. Пальцы нащупали пустоту. Ткань промялась под нажатием.

Губы скривились в усмешке. Портсигар. Серебряный, с гравировкой аквилы. Он остался у М'рры.

— Надеюсь, ты оценишь табак, сержант, — прошептал я в темноту. Голос прозвучал хрипло, словно горло было набито битым стеклом.

Курить хотелось нестерпимо. Легкие требовали едкого дыма, чтобы заглушить привкус металла и болотной гнили во рту. Но портсигара не было. Как и пайка. Как и воды. Как и будущего, если верить штабным сводкам.

Я закрыл глаза, но темнота под веками не принесла покоя. Вместо этого перед внутренним взором поплыли цифры. Сухая, безжалостная арифметика войны.

Сорок штыков.

Сорок фелинидов, которых Империум списал в утиль еще до рождения. Грязные, оборванные, вооруженные металлоломом. Они смотрели на меня как на очередную напасть, которую им предстояло пережить. Или съесть, если станет совсем голодно.

Двадцать восемь лазганов.

Двенадцать стволов — бесполезные дубины. Остальные держатся на честном слове, изоленте и молитвах Омниссии. Батареи текут. Линзы мутные. При интенсивной стрельбе половина из них перегреется на второй минуте. Вторая половина взорвется в руках стрелков.

Ноль поддержки.

Ноль медикаментов.

Ноль связи.

Мы — призраки. Строчка в отчете о потерях, которую забыли стереть. Для Муниторума нас не существует. Для командования полка мы — мертвецы, которые почему-то продолжают занимать тактически невыгодную позицию.

— Император защищает, — тихо произнес я. Слова Литании Железа сорвались с губ сами собой. Просто сухая аксиома, подкрепленная веским доводом в виде тяжелого, заряженного болтера.

В соседней нише кто-то заворочался. Послышалось тихое, вибрирующее урчание — звук, который издают фелиниды во сне. Они спали, сбившись в кучу, чтобы сохранить тепло. Звери. Мутанты. Мои солдаты.

У нас не было ничего, кроме злости и желания жить. И этого должно хватить.

Земля под ногами вздрогнула. Глухой удар пришел откуда-то с севера, со стороны вражеских линий. Через секунду докатился звук — низкий, раскатистый гул тяжелой артиллерии. Батареи "Василисков" начали ночную перекличку.

Грязь посыпалась с потолка ниши, стуча по плечам и шлему.

Еще один удар. Ближе. Стены траншеи отозвались вибрацией, передавая дрожь земли прямо в позвоночник. Война не останавливалась ни на секунду. Кадия горела, перемалывая миллионы жизней в своих жерновах. И мы были всего лишь песчинками в этом механизме.

Но даже песчинка, попавшая в шестеренки, может остановить машину.

Я разжал левый кулак. На ладони остались четыре глубоких полумесяца, заполненных темной кровью. Рука больше не дрожала. Она была тяжелой, налитой свинцом, готовой держать оружие. Или горло врага.

Сегодня ночью мы выйдем за передовую. Покажем культистам, что значит охотиться в темноте. 7-я рота умирает только тогда, когда сама этого захочет. А мы этого пока не хотим.

Усталость навалилась гранитной плитой. Веки отяжелели. Спать. Нужно спать. Хотя бы пару часов. Организм должен восстановить ресурс.

Я поглубже закутался в шинель, игнорируя сырость. Голова опустилась на грудь.

Грохот артиллерии превратился в ритмичную колыбельную.

Сегодня ночью начнется охота.

Глава 5

Ночь над нашей траншеей висела плотным, удушливым пологом. Дым от горящих где-то на горизонте прометиевых хранилищ закрыл луну, превратив мир в серую муть. Идеально для того, что мы собирались сделать.

Я прошел вдоль шеренги. Десять пар желтых, вертикальных зрачков следили за каждым моим движением. В темноте они светились тусклым, фосфоресцирующим светом. Фелиниды не стояли по стойке смирно — они горбились, припадали к земле, словно пружины, готовые распрямиться.

— Слушать внимательно, — мой голос звучал тихо, едва перекрывая далекий гул артиллерии. — Мы идем не умирать. Мы идем забирать свое.

М'рра стояла рядом, ее уши дергались, ловя каждый шорох со стороны ничейных земель.

— Правила простые, — продолжил я, проверяя затвор болт-пистолета. Механизм сработал бесшумно, смазанный остатками масла. — Тишина — это жизнь. Звук — это смерть. Огонь открывать только по моему приказу. Если услышите два коротких свистка — отход. Не геройствовать. Хватаем, что можем унести, и исчезаем.