Одиннадцать домов - Оукс Колин. Страница 4

Он со стоном откидывает голову назад.

– Этот остров хренов…

Но мистер Маклауд, который явно слышал слова Майлза, не дает ему договорить. Он хмурит брови и громко откашливается.

– Кхм. Пожалуйста, рассаживайтесь по местам. Девочки, садитесь. Слоун, убирай комикс. – По напряженному голосу учителя я понимаю, что его раздражает общее возбуждение, вызванное Майлзом. – Я прекрасно понимаю, что у нас не каждый день появляются новые лица, поэтому хочу официально поприветствовать Майлза Кэбота. Добро пожаловать в наш класс.

Едва звучит фамилия «Кэбот», по классу разносится вздох, и все головы поворачиваются к Майлзу. Он нервно улыбается, но улыбка гаснет сама собой под пронзительными взглядами окружающих.

Мистер Маклауд, человек, безразличный к чувствам других, словно ничего не замечает.

– Добро пожаловать на Уэймут, Майлз! Прошло немало лет с тех пор, как у меня учился кто-то из Кэботов, и мне приятно вновь произносить эту фамилию.

Он гордо улыбается, а Майлзу, судя по его виду, хочется сползти со стула и умереть на месте.

Я заставляю себя отвернуться от него.

– А сейчас я попрошу каждого из вас взять свой экземпляр «Замка Отранто» и открыть на том месте, где мы остановились в прошлый раз. Может кто-нибудь напомнить мне, какая это страница? [2]

Вверх тут же взлетает рука Корделии Поуп – она всегда отвечает первой.

– Мы остановились на тридцать второй странице, где Майкл приходит помочь Изабелле.

– Да, верно. Продолжим. Корделия, ты первая.

Мистер Маклауд прислоняется к старому пыльному органу, расположенному в начале класса; он всегда принимает эту позу перед тем, как с головой погрузиться в классику. Я представляю, как голос Корделии разносится за пределами класса, над каменистым берегом, а потом летит вниз, к Ужасу, затаившемуся под волнами. Возможно, они слышат ее. Возможно, они слушают все наши истории.

Майлз сидит, уставившись в книгу, и наверняка думает, что «с этими людьми что-то не так». Вообще-то он прав: и наш остров, и эта школа, и местные жители – все мы ненормальные. Тут я замечаю, что Брук Пеллетье, сидящая в другом конце класса, пожирает Майлза взглядом, накручивая на пальцы пряди своих тонких белокурых волос. Она с наслаждением вбирает в себя его восхитительную таинственность. «Ну, в чем-то мы абсолютно нормальные», – думаю я.

По большому счету, какое мне дело до этого новенького парня и его горя, его откровенного недоумения и потерянного взгляда. Господи, какие у него глаза. Нет, это определенно не мое дело, тем более что в классе найдутся девочки, которые так и рвутся сделать это своим делом. А мне меньше всего хочется привлечь к себе внимание, потому что, прижав к стенке меня, они прижмут и Гали, а этого не должно случиться.

Корделия всё читает:

– «Он был убежден, что не обретет счастья ни в чьем обществе, кроме общества той, что навсегда разделит с ним печаль, завладевшую его душою».

– Невероятно. – Мистер Маклауд, прикрыв глаза, раскачивается на каблуках. – Вау. Вы только вдумайтесь.

Позади него со стуком ходит маятник больших деревянных часов. Сверху на часах две резные лисицы покачиваются в такт маятнику. Когда наступает двенадцать, из зарослей луговых цветов медленно поднимается фигура смерти в капюшоне. Очень изысканно. Эти сумрачные часы – изготовленные, конечно же, семейством Граймс – сделаны специально для того, чтобы мы не забывали о Шторме, который всегда с нами. Практически всё, что есть на острове, служит той же цели.

Но на часы смотрю не только я. Когда смерть в капюшоне снова скрывается в цветах, Майлз со вздохом запускает пальцы в волосы. Мне жаль этого одинокого парня, у которого умерла мама, из-за чего он оказался в странной школе на краю света.

В литературно-математической суете утро пролетает незаметно. Обедаем на крутом склоне с видом на Нежное побережье (Джефф положил мне с собой мясо тунца и печенье – ура! – и несколько крупных морковок в пакете – бе-е), после чего неохотно отправляемся в класс на урок истории Уэймута. Ученики разбирают дневники, помеченные датами Штормов в хронологическом порядке. Заметив, что Майлз не врубается, я кладу на стол перед ним один из дневников (про Шторм 1916 года). Стучу по странице пальцем и, пожав плечами, произношу одними губами: «Просто читай».

Он так же беззвучно отвечает: «Спасибо». Я быстро просматриваю отчет о Шторме 1846 года, написанный дрожащей рукой, – он мне попадался уже раз двадцать, – и тут наши замогильные часы бьют три тридцать. Мистер Маклауд отпускает нас, взмахивая руками под эти торжественные звуки.

– Увидимся через две недели, да? Не забудьте захватить с собой чтение по истории.

Класс тут же охватывает радостное возбуждение. Из-за переживаний, связанных с Майлзом, я и забыла, что завтра начинаются каникулы весеннего солнцестояния. Я расплываюсь в улыбке – Гали будет счастлива. Целых две недели никакой школы у меня – и новая тема для сплетен у нее. Лучше подарка не придумать.

Майлз стремительно вскакивает, хватает свою школьную сумку – кожаный мессенджер с нашивками на ремнях (черт, Нора была права, ну очень крутая сумка) – и вылетает из класса раньше, чем с ним успевают заговорить. Я вижу лишь, как захлопывается дверь.

Через минуту подходит Нора и кладет голову мне на плечо.

– Вот нахал! Смылся. А я-то надеялась поболтать с ним после уроков, что-нибудь разузнать.

– Я уже разузнала, – отвечаю, натягивая ветровку. – Он жил в Сиэтле. Его мама – Грейс Кэбот, она умерла от рака груди.

– Как грустно! – У Норы вытягивается лицо. – Кажется, мой папа когда-то с ней дружил. Может быть, она ему даже нравилась. Только моей маме не говори.

Я пожимаю плечами.

– И вроде у него не оказалось других родственников, поэтому он переехал сюда. Алистер – его дядя.

Я вспоминаю, как Майлз, упрямо набычившись, смотрел на часы. Уж мне-то хорошо знакомо это отчаянное желание, когда надо и когда не надо, сопротивляться всему на свете в попытке перебороть свое горе. Только это не помогает – и ты ищешь другие способы справиться с ним.

– Бедняга. – Нора качает головой, отодвигаясь. – Ты только представь! Живешь себе преспокойно в Сиэтле – и вдруг оказываешься на острове Уэймут! В жутком поместье Кэботов! Как думаешь, он хоть знает, чем мы тут занимаемся? Твою ж мать. Его ж всего перепашет. Ну ты представляешь?

– Представляю, – шепчу я. – Еще как представляю.

Глава третья

Хотя на нашем островке всегда пасмурно – всю Новую Шотландию можно назвать в лучшем случае неуютной, сырой и вечно серой, – пятницы на Уэймуте такие же, как везде, особенно перед началом каникул. Мои одноклассники потоком мчатся впереди меня по главной дороге, которая, словно ножом, разрезает остров на две части. По мере продвижения все сворачивают к своим домам, в которых живут их огромные семьи. С того места, где я стою, видны некоторые ворота, выходящие на дорогу. Ворота – важная часть Уэймута; весь наш городок под завязку забит ограждениями, которые постоянно напоминают, чем мы тут занимаемся, – как будто без этого кто-то мог бы забыть.

Несколько лет назад меня одолело любопытство – да и скука, откровенно говоря, – и я принялась лазить на самые высокие деревья Осиного леса, удивляясь самой себе, когда удавалось вскарабкаться на верхушку. Я прожила на острове всю свою жизнь, но от вида Уэймута с высоты птичьего полета у меня захватывало дух.

Сверху видно, как наш продолговатый остров горделиво выдается одним концом в море – бесстрашный клочок суши, находящийся там, где положено быть воде. Мост Леты на западной оконечности – единственное, что соединяет нас с остальным миром. Дом Беври – мой дом – расположен в миле от моста. Дом Кэботов – первый от моря, а дом Беври – последний. Два этих дома словно подпирают остров с двух сторон.

Если двинуться от моста по узкой двухполосной дороге, вьющейся на восток, проедешь и мимо девяти остальных домов острова; правда, некоторые стоят в стороне от проезжей части. Вдали за домами мрачной стеной тянется море Ужаса; там, где начинается глубина, всегда висит туман.