Нерон - Иггульден Конн. Страница 7

Кровь забрызгала нижние ступени, а он, Гней, почти ничего не почувствовал, разве только радость, от которой кружилась голова и закладывало уши, ведь теперь вместе с Сеяном умерли все обвинения. Его противник столкнулся с большей, чем он сам, силой и был ей раздавлен.

Гней ликовал, он готов был выть и вопить от восторга, но у него хватило ума сдержаться. Толпа продолжала бесноваться, люди размахивали окровавленными ножами, и ему лучше было вернуться в конюшни к своей колеснице. А там еще предстояло найти лошадь на замену захромавшей, но если подождать до рассвета…

Он снова посмотрел вверх на Гемониеву террасу и в этот раз узнал стоявшего рядом с Тиберием молодого мужчину.

Гай Цезарь, старший брат Агриппины. Он жив! Гней знал его еще во времена, когда тот был самоуверенным тощим мальчишкой с вечной ухмылкой на физиономии. Кто-то из кузнецов легиона специально для него изготовил полный комплект экипировки римского воина, от маленького меча до калиг – коротких солдатских сапог. Мальчишка был в восторге и расхаживал по лагерю с таким видом, будто командовал всеми легионами Рима. Гней припомнил, что тогда именно из-за этих маленьких сапожек его и начали называть Калигулой.

Стараясь не привлекать внимания, Гней ретировался из гущи толпы подальше от света факелов. Надо рассказать обо всем Агриппине. Она-то знает, как действовать дальше, – всегда знала.

3

Гроза за ночь утихла, но для Агриппины ничего с грозой не закончилось. Схватки накатывали волнами боли, и невозможно было замедлить их приближение, оставалось только терпеть. В первые часы все было не так уж плохо, но ближе к рассвету она осталась без сил, а схватки все не прекращались.

Агриппина сидела в родильном кресле, которое по распоряжению повитухи принесли в ее покои. Та же повитуха воскурила в комнате целебные травы, и комната стала похожа на святилище. От благовоний у Агриппины слегка кружилась голова, она даже не совсем понимала, где находится, но самым странным здесь ей казалось это кресло. Сиденье было вырезано по дуге так, чтобы младенец мог легко соскользнуть из материнского лона наружу.

Она вжалась в гладкую, давно отполированную всеми сидевшими тут роженицами спинку кресла, увидела тонкие струйки своей крови и заметила, как в очередной раз нахмурилась повитуха. После всех этих изматывающих схваток повитуха для облегчения родов предложила ее порезать и достала из своего набора инструментов небольшой прекрасно заточенный нож. И как же Агриппина была благодарна своей сестре Друзилле, когда та взяла пожилую повитуху за руку и спокойно забрала у нее нож.

Спустя всего несколько мгновений после этого внизу у Агриппины что-то как будто надорвалось, и отполированные до блеска доски родильного кресла стали красными от крови. Повитуха посмотрела на разорванную плоть роженицы и не смогла скрыть удовлетворения.

Агриппина зажмурилась и завопила на всю комнату.

Ей поднесли чашу с вином, но от вина у нее все поплыло перед глазами, и стало только хуже.

Агриппина злилась на повитуху, была готова ее удавить, но на самом деле сейчас никто, кроме этой старушки, не мог ей помочь.

Новая жизнь!

Это были первые роды Агриппины, а у Друзиллы не было такого опыта, она после четырех лет брака так пока и не стала матерью.

– Ну, теперь точно все получится, – сказала повитуха. – Столько-то стараний и слез. Да, малыш дождался своего часа. Вот видишь? Уже и головка появилась. А теперь, дорогая, тужься еще немного.

Агриппина услышала какой-то тихий плеск, у нее все еще кружилась голова и перед глазами вспыхивали и проплывали ярко-белые круги. Она почувствовала, как нечто, словно разорвав ее изнутри, покинуло ее тело. Боль не была острой, скорее ноющей, как будто из нее что-то медленно вытягивали щипцами.

Повитуха приняла младенца и сноровисто укутала его в заранее приготовленные простыни.

Агриппина, словно пьяная, тупо смотрела перед собой.

Повитуха подняла новорожденного так, чтобы его увидела мать:

– Мальчик.

Младенец беззвучно открыл рот и, не открывая глаз, закачал головой.

Совершенно обессиленная, Агриппина хотела скорее перебраться из родильного кресла на кровать, но ее все еще связывала с младенцем толстая, похожая на перекрученный канат голубая пуповина.

Агриппина без слов махнула рукой. Повитуха все поняла и, наклонившись, перегрызла пуповину, по ее подбородку потекла струйка крови. Агриппину передернуло от этого зрелища, а потом она почувствовала, как из нее неожиданно что-то выскользнуло. Потянувшись вниз, она нащупала какую-то склизкую плоть. Теплый комок был цвета печени и, казалось, даже пульсировал. Агриппина в ужасе выпустила его из рук:

– Что это?

– Не волнуйся, дорогая, это всего лишь послед.

Повитуху забавляли молодые, не сведущие в такого рода делах женщины. Она ловко запеленала младенца, вытерла тряпкой лужицы крови, а Друзилла тем временем помогла сестре перебраться на кровать.

Измученная Агриппина лежала на спине, глядя в потолок, и даже не проявила неудовольствия, когда старушка осмотрела ее и с досадой цыкнула.

– Я могу наложить пару швов, – сказала повитуха, – подлатаю тебя, правда это будет больно. Но лучше сделать это, пока ты не уснула. Не сделаю сейчас, моча может… В общем, я знавала женщин, которые после такого перестали привлекать своих мужей.

Агриппина вспомнила, как совсем недавно злилась на повитуху, хотя тогда эта женщина казалась ей куда более ласковой, чем сейчас.

– Делай, что нужно. Где мой сын?

Спрашивая о сыне, она словно пробовала каждое слово на вкус, ведь после девяти бесплодных лет супружества она уже не думала, что когда-нибудь произнесет их вслух. Сейчас ее вопрос прозвучал вполне естественно.

Друзилла передала ей спеленатого младенца, но на мгновение замерла, и Агриппина успела заметить, как в глазах сестры вспыхнула искорка зависти.

Агриппина посмотрела на ребенка. Личико его было красным и распухшим, как будто он, пока появлялся на свет, натерпелся не меньше матери.

Повитуха подложила под бедра Агриппины подушку и уверенно достала из кожаного мешочка иглу.

Молодая женщина стиснула зубы. Игла вонзилась в ее плоть, и повитуха принялась быстро и умело зашивать разрыв петлеобразными стежками.

Ребенок начал сучить ножками и зашмыгал носом.

– Дай ему грудь, – сказала Друзилла.

Заметив слезы в глазах сестры, Агриппина молча сжала ее руку в своей, чтобы приободрить. Их обеих считали бесплодной ветвью. Но если одна смогла дать жизнь отпрыску, то и у другой еще оставался шанс родить сына.

Сестры встретились взглядом. Друзилла кивнула и взяла себя в руки. А посмотрев на то, чем была занята повитуха, она побледнела и сразу отвернулась.

Острая боль вывела Агриппину из оцепенения, которое служило ей своего рода защитой. Агриппина поморщилась и прижала личико младенца к своей груди. У нее не было никакого опыта кормления новорожденных, и она не была уверена, что все делает правильно, но ребенок сразу нашел сосок и принялся жадно сосать. Глаза его приоткрылись, одна ручонка выпросталась из пеленок, и Агриппина невольно им залюбовалась.

– Он само совершенство, – сказала она.

За дверьми послышался грохот и крики. Агриппина сразу узнала голос того, кто раздавал приказы рабам и требовал, чтобы ему немедленно ответили, где его жена. Гней был просто не способен действовать тихо и спокойно. Он шел по жизни, изрыгая проклятия, с ноги открывал двери, зачастую просто их выбивал, как будто был недоволен тем, что мир не желает пошевеливаться, подчиняясь его воле.

Агриппина поняла, что муж вернулся, и это порождало страх, который мог погасить ее радость обретенного материнства.

Если Гней вернулся, значит Сеян не привлек его к суду и не взял под арест… то есть у мужа сдали нервы, и он просто всех поубивал.

Вместе с Гнеем в комнату ворвались запахи дождя и мокрой земли. Он был в той же одежде, что и накануне, только теперь вымок до нитки. Гней быстро оценил обстановку, а повитуха, взвизгнув, закрыла собой нижнюю половину тела его жены. Все это могло бы вызвать у Агриппины улыбку, но сейчас ей было не до смеха. А вот Гней, ее муж, стоял посреди комнаты и широко улыбался.