Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ. Страница 10

— Сколько же ты сюда ехала, Хань? — спросила бабуля.

— Чуть больше суток, пустяки, мама.

— Пожалуйста, не надо больше таких подвигов. Дорога долгая и опасная.

— А сама-то однажды триста с лишним километров пешком прошла, помнишь?

Мы направились к воронке от бомбы, но по пути нас то и дело останавливали соседи — они спешили задать тетушке Хань уйму вопросов.

Я не слышала, о чем шел разговор, потому что плелась сзади и смотрела тете в спину. Она очень напоминала мне маму: у нее были такие же густые волосы, ниспадавшие до тонкой талии.

Как же мне хотелось погрузить пальцы в мамины волосы. Мы с ней обычно мыли волосы вместе, в тени нашего дерева bàng. Теперь эти времена казались такими далекими, точно всё это мне приснилось, и даже наше любимое дерево осталось лишь в памяти.

— А кто остался с твоими детишками, Хань? Как там Тхань и Тяу? — спросила бабуля, когда мы снова остались втроем.

— Они уже и сами могут о себе позаботиться, мама. Видела бы ты, как они вымахали.

Мы подошли к руинам, которые прежде были нашим домом. Тетушка Хань прислонила велосипед к поваленному дереву bàng. Бабуля посадила его, когда дом только строился. Каждую весну оно украшало нашу дверь изумрудными бутонами, каждое лето — терпкими плодами, каждую осень — алыми, точно огонь, листьями, а зиму встречало сетью тонких веток. Теперь же его корни торчали над землей, словно вскинутые обгоревшие руки.

— Ох, мое деревце. Домик мой родной. — Тетушка Хань нежно погладила изодранную кору.

— Trong cái rủi có cái may, — заметила бабуля. Нет худа без добра. — Посадим новое дерево, построим новый дом.

Тетушка Хань утерла глаза рукавом рубашки.

— Где же вы спите?

Я указала на лоскуток земли, оставшийся от садика за нашим домом. Бабулины друзья спилили несколько веток с упавшего дерева и вбили их в землю на манер кольев для палатки. Потом мы натянули на них кусок полиэтилена, чтобы тот служил нам крышей. Полом стал потрепанный соломенный коврик, печью — три уцелевших кирпича, кастрюлей — жестяное ведро. А я приноровилась собирать сухие веточки и листья для растопки.

Тетушка Хань покачала головой. Она развязала кожаный шнурок, которым мешок был закреплен на багажнике.

— Вот немного риса и сладкого картофеля.

Я помогла ей снять мешок. От одной мысли о еде рот наполнился слюной.

— Хань, у тебя ведь и так полно голодных ртов, — сказала бабуля. — А у нас с Хыонг есть припасы.

— Я же слышала, что большинство госмагазинов разрушили и теперь толком негде купить еды.

— Тебе надо кормить детей и родителей мужа. В следующий раз ничего не привози.

Я покосилась на бабулю. Каждое утро она вставала до рассвета и отстаивала длинные очереди в госмагазины. Почти всегда возвращалась с пустыми руками. В лучшем случае — с горсткой измельченного маниока. Изредка удавалось раздобыть чашку сырого риса, да и тот часто оказывался плесневелым или облепленным насекомыми.

Бабуля помогла тетушке Хань донести мешок до нашего убежища. Я обогнала их, чтобы расстелить соломенный коврик. Бабуля положила на него мешок, достала бутылку с водой, протянула ее тете, и та сделала большой глоток.

А потом открыла мешок, покопалась в нем и подмигнула мне.

— Гляди, что я тебе привезла.

И вытащила оттуда книгу! То Хоай — «Приключения кузнечика Мэна».

— Одна из моих самых любимых, — с улыбкой пояснила тетя.

— Отличная книжка, в ней по меньшей мере нет никакой пропаганды, — похвалила бабуля.

Мне очень хотелось сейчас же приступить к чтению, но тут тетушка Хань достала из мешка еще один сверточек и протянула мне.

— Печенье? — Я так и ахнула, борясь с желанием разорвать бумагу, но не смея на это решиться. Не надо показывать тете, как я голодна, решила я.

— Нам это твой дядя Туан привез, — тетушка расправила ноги. — Это сладости из России, представляешь?

— Туан приезжал? Как он? — спросила бабуля, и в моем сердце затеплилась надежда. Может, и нас скоро навестят мои родители и дяди!

— Тощий как спичка, но зато принес добрые вести. Говорит, мы ведем переговоры с американцами о мире. Мам… по пути я слышала, как по радио объявили о Парижском мирном соглашении.

— Это радует, вот только… — начала бабуля.

— Что?

— Война кончится только тогда, когда все наши близкие вернутся домой.

Я отвела взгляд. Тоска по родителям и дядям легла на душу тяжким грузом. Внутри закопошился страх. Многие мои друзья получили с фронта страшные вести. И они только распалили ярость. Некоторые мальчишки из нашей школы, которых еще не брали в армию по возрасту, резали себе руки и писали кровью заявления, чтобы их приняли в армию. Я грезила об окончании войны, о том, чтобы мои близкие и знакомые поскорее вернулись.

— Ну что, Гуава! — Тетушка Хань пощекотала меня. — Делиться ты, значит, не хочешь? — Она многозначительно посмотрела на сверток у меня в руках.

Я надорвала обертку. Печенья лежали ровными рядами, и каждое было украшено изысканными узорами.

Сперва я предложила угощение тете и бабушке, а потом стала есть сама — как можно медленнее, дожидаясь, пока каждый кусочек растает на языке. Спустя многие годы один друг спросил, что для меня вкус сладостей, и я, вспомнив то печенье, ответила — счастье.

Бабуля и тетушка, казалось, позабыли обо всех бедах под крышей нашего импровизированного дома. Они завели разговор о былых временах, стали весело пересмеиваться. Над соседними убежищами вились струйки дыма, переплетаясь между собой в красных закатных отсветах. Неподалеку мои друзья играли в догонялки, и их смех взмывал выше дыма. Они позвали и меня играть, но я не пошла. Рядом с тетушкой Хань я чувствовала себя так, словно это моя мама вернулась домой.

В ту ночь я спала меж двух женщин, убаюканная их тихими голосами. Мне приснилось, что ко мне бегут мама и папа. Я зову их по именам, мама наклоняется ко мне и подхватывает на руки. Пахнет от нее точь-в-точь как от тетушки Хань. Папа обнимает нас обеих и со смехом обещает больше не выпускать из виду.

Я проснулась, укрытая бабулиной одеждой. Было холодно, луна уже вышла и подрагивала за завесой тумана. Бабуля и тетушка Хань расчищали завалы и что-то негромко напевали. Их голоса грели меня, точно летнее солнышко.

Каждый день бабуля уговаривала тетушку Хань вернуться домой, но та оставалась с нами и работала. Работала, пока мы с бабулей ходили в школу: я — учиться, она — преподавать. Работала, пока от завалов не осталось и следа и не была построена хижина. Спасибо добрым людям — знакомым и незнакомым, — которые помогли нам обрести дом покрепче, из толстых стеблей бамбука и ржавого железа. Больше не нужно было ночевать на улице, под проливными зимними дождями.

Позаботившись о нашем с бабулей быте, тетушка Хань оседлала свой велосипед и покатила по грязной дороге домой. В ночь перед ее отъездом бабуля не спала — она сварила маленькое ведерко риса, скатала из него шарики, присыпала толченым арахисом и солью. Уж не знаю, где она раздобыла арахис — из-за своей редкости он ценился на вес золота.

Мы долго смотрели тетушке Хань вслед.

— Будь осторожна, дочка, — прошептала бабуля, но, кроме нас с ней, эту просьбу никто не услышал. Она подняла взгляд к небу, точно боялась, что сейчас с него посыплются бомбы — прямо на дорогу, по которой поедет ее дочь.

Я с головой ушла в «Приключения кузнечика Мэна». Мне жутко хотелось самой стать таким же кузнечиком, покинуть родное гнездо и отправиться исследовать мир, любоваться бесчисленными красотами природы, встречать самых разных людей, почувствовать вкус независимости, проказничать, заводить новых друзей. В мире кузнечика Мэна никакой войны не существовало. Казалось, лишь люди ее разжигают, только они приносят друг другу страдания.

С отъезда тетушки Хань прошло чуть меньше недели. Мы с бабулей шли из школы и болтали о моих друзьях. Бабуля по-прежнему никуда не пускала меня одну и забирала после уроков.