Возвращение - Катишонок Елена. Страница 23

— Какой поход, какие горы? Он что, чокнулся?..

Сейчас она сказала бы: «шизанулся» или «крыша поехала» — мать любила щегольнуть модными словечками. Пятьдесят с лишним лет назад она решила, что бывший муж «чокнулся». Как бы то ни было (один из её любимых оборотов), Алику сказала, что собираться раньше чем к лету не имеет смысла (тоже её выражение), но готовиться надо серьёзно — с тройкой по физкультуре ни о каком походе не может быть и речи (ещё одна козырная карта).

Хорошо, что папа оставил гирю и гантели. Гантели, правда, мама затолкала под шкаф, а гиря, похожая на чёрную куклу-неваляшку с толстой петлей вместо головы, должна помочь. Он с трудом обхватил толстую рукоятку, но чугунная громадина даже не сдвинулась с места. Папа легко поднимал её в воздух и почти бесшумно ставил на пол, только дышал громко и майка становилась мокрой. На тусклом, как нечищеный ботинок, боку гири стояла цифра 16 — может, это как в кино, «детям до шестнадцати» поднимать нельзя? После неимоверных усилий ему удалось сдвинуть её с места — гиря качнулась и придавила ему ногу. На большом пальце растёкся фиолетовый синяк. Эта же нога пострадала в прошлом году, когда Вовка учил его играть в ножички. Брошенный Аликом нож не сразу вонзался в землю ловко, как у Вовки, но кидать ему понравилось. «Здо́ровско, да?» — Вовка нетерпеливо приплясывал рядом. Алик согласился: «Здо́ровско». Тщательно прицелился, когда подошла его очередь, метнул — и ножичек вонзился в ногу, чуть выше того места, где расходятся первые два пальца. Подвывая больше от страха, чем от боли, он пришёл домой (самое трудное было подняться по лестнице, опираясь на пятку раненой ноги), где Ника промыла рану и залила йодом. Заживало медленно. Матери ничего не сказали.

…как и про синяк от гири. Физкультура была его проклятием, исправить тройку не получалось. По команде: «напра-ву!» или «нале-ву!» он редко угадывал направление и беспомощно вертелся то в одну, то в другую сторону. «В какой руке ты держишь ложку, Михайлец?» — спрашивал учитель, и ребята смеялись. Ни шведская стенка, ни брусья никогда не интересовали мальчика, плохо отличавшего «право» от «лево», но теперь он готовился к походу. Нужно научиться так же легко карабкаться по деревянным перекладинам, как Петька Дроздов или рыженькая Любка, ведь даже девчонки забираются, некоторые даже подтягивались. Оставшись после уроков, зашёл в спортивный зал и как был, в школьной форме, стал карабкаться от одной перекладины к другой. И ничего страшного, приговаривал тихонько, и очень даже здо́ровско. Пиджачок мешал, он попробовал его расстегнуть и снять, но одна рука не справлялась, а второй оказалось мало, чтобы удержаться… Алик отходил от бесславного восхождения на матах, которые кто-то предусмотрительно положил внизу. Когда съезжал, расшиб нос, и пришёл домой взлохмаченный, в перемазанном кровью костюмчике, и долго замывал пятна.

Вовке, конечно, рассказал про поход — не потому что считал себя готовым, а чтобы тот не говорил, будто папа их бросил. Тот хмыкнул и не ответил — стирал очередную двойку. Подготовка к походу затягивалась. Мама задвинула чемодан под кровать. Алик уже положил в него карманный фонарик и шерстяные носки. Положил бы и любимый пенал — мало ли, вдруг понадобятся карандаши, — но пока пенал лежал в портфеле. На уроках физкультуры выучил повороты направо и налево, шведской стенки побаивался. Как-то задержался с переодеванием (искал носок), и в зал ввалилось трое старшеклассников. «Эй, салага! — обрадовался долговязый, — канай сюда, мастером спорта сделаю». Он обхватил Алика поперёк живота и приподнял: «Хватайся, ну!..» Когда тот ухватился за брусья, долговязый засмеялся: «Наоборот, дурик, ты же не за перила держишься. Руки переверни, ну!» Второй показал, как, и счастливый Алик повис между двух отполированных жердей, стараясь не смотреть вниз. В это время раздался звонок, и мальчики побежали к двери. Долговязый обернулся и помахал рукой. Снова помогли маты; на этот раз обошлось без кровопролития.

К фонарику в чемодане прибавилась книжка «Остров сокровищ» — вдруг они с папой найдут клад? — и прошлогодняя панамка.

На последнем уроке чтения ничего не читали, зато учительница спрашивала, что они будут делать летом. Одни собирались в деревню, другие на дачу. Неожиданно для самого себя Алик поднял руку: «Мы с папой идём в поход». Учительница безразлично кивнула. «Хорошо. Ребята, в новом учебном году вы расскажете, кто как провёл лето». Мучила тройка по физкультуре в табеле. Всё равно зря Вовка смеётся, папа же обещал.

Мама была дома и складывала в стопку его летние вещи.

— Папа звонил? — обрадовался мальчик.

Оказалось, его отправляли в какой-то детский санаторий. Как объяснила мама, «дядя

Витя с трудом выбил путёвку». Сразу представилось, как противный дядя Витя выбивает из чьих-то из рук путёвку, как мяч.

— Не ной! У меня твой поход в печёнках сидит, — прикрикнула, завидев у него под носом каплю. — Там и насморк подлечат, а то круглый год в соплях путаешься.

Болел он часто. Насморк тянулся и тянулся, по-настоящему не проходил, а затаивался где-то в глубине, поджидая следующую простуду, чтобы снова ожить.

— Я кому сказала, не реви! Возьми книжку, вдруг там не будет библиотеки.

Санаторий находился на взморье неподалеку от той дачи, где они — папа, мама, Ника и нянька Маня — жили. Было это давно, лет сто назад. Из окна санатория видна была знакомая улица. Алик поворачивал голову и долго смотрел: не выйдет ли Маня, припадая на ногу в уродливом ботинке.

Насморк в санатории лечили каким-то пыточным способом: вставляли в ноздри длинные спицы с тампонами, пропитанными едким лекарством, и слёзы текли сами по себе. Зато он хорошо делал зарядку и не путал «право» и «лево». Всем детям делали массаж, и лёжа на жёсткой кушетке, Алик мечтал, как они с папой отправятся в горы, будут ночевать в палатке и готовить еду на костре. Через месяц мама забрала его домой.

Ника ещё не вернулась из спортивного лагеря. Вовка уехал на всё лето. Алик складывал в освободившийся чемодан нужные для похода вещи. Зайца всё же решил оставить.

— Алик.

Он не заметил, как мама подошла.

— Алик, папы больше нет.

Услышал, но осознать не умел. Стоял, прижимая к себе Зайца и переводя недоумённый взгляд с мамы на чемодан.

— Он… погиб.

И поспешно добавила:

— В походе. В горах.

И поворошила ему волосы.

— Стричься тебе пора.

В тот день его поезд с игрушечными вагончиками впервые накренился.

13

В девятом классе Алик ничем не напоминал пухлого флегматичного малыша с ириской за щекой. Тёплым весенним днём Ника встретила его в центре города, неподалёку от загса, где не довелось появиться в прошлом декабре. Брат шёл в обнимку с массивной низкорослой девицей, она обнимала его за талию. Длинная рука Алика непринуждённо лежала ниже пояса спутницы и время от времени поглаживала ягодицы. От краткой процедуры знакомства сохранилось имя — Зоя: длинные немытые волосы, самострочные джинсы и просторная блуза с криво вышитой буквой «Н», а на плече висела полотняная торба. Зоя независимо смотрела в сторону. Алик — высокий, похожий на индейца узким лицом и тёмными глазами, переводил взгляд с подруги на сестру. Беспощадные гормональные прыщи напомнили вдруг о его детском диатезе. Сейчас перед ней стоял, переминаясь с ноги на ногу, высокий подросток и, нимало не смущаясь, гладил задницу малосимпатичной девицы. Оставалось надеяться, что Зоино вмешательство изведёт прыщи на корню.

На вопрос о выпускных экзаменах Алик снисходительно улыбнулся; ни продолжения, ни объяснения не последовало. Он вытащил мятую сигарету, закурил и, не выпуская дым, уставился в небо; передал сигарету девушке. Зоя тоже вдохнула дым и замерла. Что за дрянь он курит, удивилась Ника, но сказала другое:

— Ты бы предложил девушке другую сигарету.

— Нам хватит одной… пока. Да, Зоя?

В знак согласия та встряхнула волосами. На пухлой руке, бережно державшей сигарету, шариковой ручкой были нарисованы цветы. Всё же не татуировка. Разговора не получалось. Зоя не вмешивалась, но мешала своим присутствием, словно мебель в проходе.