Сон ягуара - Бонфуа Мигель. Страница 10

— Знайте, сеньор, что, прежде чем стать женой, я стану врачом.

— Вы тоже?

Помолчав, она посмотрела на него свысока:

— Как бы то ни было, вы мне не подойдете.

— Почему? — спросил Антонио, задетый за живое.

Ана Мария осталась серьезной и ответила голосом, полным сарказма и всей на свете иронии:

— Потому что я выйду замуж только за человека, который расскажет мне самую прекрасную историю любви.

Между тем Антонио не знал о любви ничего. Он вырос в борделе, где любовные истории были лишь уловками, чтобы получить скидку на услуги. Он знал только женщин, которые за несколько песо расстегивали корсеты и задирали юбки выше головы, девушек, чьими сатанинскими умениями восхищались в темноте, а за верность и послушание им перепадала надбавка. Что он знал о женщинах, кроме акробатики в постели и ухищрений опыта, опаски по отношению к новым клиентам и сладких подарочков завсегдатаям? И ни одна ни разу не рассказала Антонио историю любви. Единственные известные ему были рождены фантазией самых шалых военных, самых порочных моряков, самых алчных священников, самых продажных политиков, и никогда ему и в голову не могло прийти, что можно подарить кому-то цветок, не потребовав лепестка взамен.

Не в состоянии отыскать в своей памяти ни единой истории, которую стоило бы рассказать, ни единого стихотворения, которое говорило бы о его чувствах, ни единой строчки романтики в своей кабацкой юности, он опустил руки и понял, что не видать ему Аны Марии, смирившись с участью старого холостяка. И тогда его друг Пас Галаррага, узнав обо всем, усадил Антонио за столик в «Кафе Мориса» и сказал ему, глядя прямо в глаза:

— Никто не выдумал ничего нового, Антонио. Величайшие истории любви встречаются на каждом углу.

Эти слова, пылкое желание принять бой и всегдашнее упорство подсказали ему идею. Назавтра с рассветом он вырезал кусок картона, взял два табурета и решительным шагом направился на автовокзал, самый большой муравейник в округе. Посреди центрального зала он поставил табуреты друг против друга. В центр положил картонку, на которой написал черной краской, чтобы буквы были видны издалека:

Через полчаса мужчина с круглым животом представился ему именем Никанор Меласа. У него была блестящая лысина, чемоданчик под мышкой и очки в золотой оправе. Он обливался потом от невыносимой жары на вокзале, но не снимал шелкового шейного платка, сколотого топазовой булавкой. От теснящейся вокруг толпы он нервничал, но, когда сел на табурет напротив Антонио и начал свой рассказ, счастливое воспоминание успокоило его.

Утирая пот со лба, он рассказывал легенду, родившуюся на другом конце страны, в деревне под названием Ла-Туэрта, что значит «Одноглазая», о женщине, которая однажды внезапно ослепла, а ее муж из любви выколол себе глаза, чтобы разделить с ней тьму. В одно прекрасное утро женщина прозрела так же внезапно, как потеряла зрение, и, узнав о безумстве мужа, выколола себе один глаз, сохранив другой, чтобы быть ему поводырем до конца жизни.

Антонио, давно узнавший от Немой Тересы цену молчания, не прерывал рассказ Никанора Меласы. Он записывал его слова, уткнувшись носом в листы бумаги, так прилежно и сосредоточенно, что не заметил окруживших его пассажиров. Никанор Меласа, прервавшись на полуфразе, первым обратил его внимание:

— Вы пользуетесь успехом.

Антонио поднял глаза и увидел толпу. Мужчины и женщины выстроились в очередь, друг за другом, одни были проездом, другие приехали или ждали отъезда, они несли на плечах корзины с провизией, волокли за собой на веревках чемоданы, сумки, полные посуды и прочего семейного барахла. В сутолоке вокзала, с пустыми желудками после долгого пути, они шли один за другим все утро до полудня с неспешностью религиозной церемонии. Так Антонио узнал историю Роберты Мансанарес, которая, бежав от аргентинской нищеты, села на большой корабль, чтобы добраться к брату в Португалию, но влюбилась в капитана, да так и не высадилась в Лиссабоне и ходила с ним на судне пятьдесят лет, до его последнего кораблекрушения. А один турок из Анатолии, очень богатый, отказался покинуть могилу своего сына после похорон, а когда стемнело, не в состоянии уснуть, попытался раскопать ее, чтобы лечь рядом. Клаудия Мирафлорес, дама вся в белом, с цветами в волосах, рассказала историю своей матери, чья нежная кожа не переносила солнца, поэтому ее муж построил дом без окон, с единственной дверью, которую открывали только ночью, и они умерли, не увидев дряхления своих тел, представляя друг друга такими, как в первый день, ведь каждый был для другого светочем во тьме.

Поначалу Антонио видел в этом только игру. Он просил произнести по слогам имена, повторить даты, отмечал неточности, дотошно, как монах-переписчик, относясь к верности откровений. Он, конечно, находил эти рассказы трогательными и выслушивал их уважительно, но не давал себя сбить ни пылом особо чувствительных, ни слезами особо бесстыдных. Он изучал анатомию любви, как изучают тело, препарируя его. Но мало-помалу его одолело любопытство, и теперь он видел дальше своего вызова, как будто голова его наполнилась потоком красных роз. Одни рассказывали, как влюбились друг в друга их предки полтораста лет назад, с таким жаром, что это казалось новостью последней минуты. Другие пересказывали историю, прочитанную в романе или подслушанную случайно за столиком в кафе; рассказы были собраны с бору по сосенке, приукрашены и принаряжены, как куклы, и эти свидетельства заставили Антонио задуматься, есть ли на свете хоть одна история не о любви.

Отовсюду прибывали путники, пары и одиночки, пешие и на колесах, и все они внезапно переносили его в параллельный мир украденных поцелуев и исполненных обещаний. Он узнал историю Астрид Медины, которая во время войны в Тихом океане получила любовное письмо от солдата, предназначенное другой женщине, решила на него ответить и переживала роман в письмах на протяжении двадцати лет с человеком, которого так никогда и не увидела. Историю снайпера с кудрявыми волосами, влюбленного в перуанку из Колки Лею Симонетту, которая всю свою жизнь писала сказку о стране, где они смогли бы свободно любить друг друга. Историю прелестной уроженки Доминиканы по имени Дульсе Консепсьон, которая отправилась в Канайму, чтобы вернуть былую любовь одной скрипачки, в которую она дважды выстрелила из револьвера; и еще тысячи волнующе прекрасных историй, таких причудливых и неправдоподобных, что Антонио охотно построил бы библиотеку посреди вокзала, чтобы сохранить их все.

Однажды вечером пожилая еврейка, рассказывая о встрече со своим мужем из сефардской диаспоры, спросила Антонио:

— А что вы станете делать со всеми этими историями?

Антонио понял, что теперь его тетрадь закончена, хотя осталось еще несколько чистых страниц. Она была полна отважных объятий и обретенных иллюзий, клятв, и обетов, и виртуозного мастерства, и сотен незнакомых имен, казавшихся ему одним целым. Он закрыл тетрадь и ответил:

— Я уйду, чтобы пережить свою.

Много лет спустя, будучи человеком уважаемым и почтенным, в тот день, когда он открывал новую улицу, которую назовут его именем, Антонио без труда вернулся к воспоминанию о другом утре, когда он с исписанной тетрадью искал Ану Марию по всем уголкам школы. Он нашел ее сидящей под манговым деревом. В то утро свет был чистым сиянием, без пыли и пепла. Антонио смотрел на нее, такую, какой представлял ее в повествованиях своей мечты, словно ее только что сотворили, столь же чистую и так поразительно похожую на его грезы, что ему показалось, будто он видит эту сцену во второй раз. Он опомнился, только когда Ана Мария, заметив, что он стоит перед ней с безвольно повисшими руками, подняла на него глаза. И тогда Антонио сказал недрогнувшим голосом:

— Я не знаю самой прекрасной истории любви. Но вот тысяча. — Он положил ей на колени тетрадь с центрального вокзала. И, помолчав, добавил: — Я предлагаю тебе написать нашу.