К востоку от Арбата - Кралль Ханна. Страница 7

Итак, зал затихает, и Крупенин, рабочий, поэт (в литобъединении все пишут стихи, прозаиков немного) — так вот, Крупенин просит слова, хотя предупреждает, что не совсем по теме.

— Я тоже когда-то хотел написать стихи про литейный цех. Пошел. Подумал: может, увижу что-то необычное, что меня затронет, может, стихотворение потом напишу. Вижу: на земле капли жидкого металла, искры по всему цеху. Говорю себе: искры, ну разве это не прекрасно — искры, как бенгальские огни, нет, как звезды, нет, как золото, нет, как Вселенная… Но сам понимал, что, по сути, ничего за этим не стоит. Искры как искры. Да, вот они, летят себе. Не написал я стихотворения. Это я, товарищи, просто так вам говорю, в общем-то не по теме.

Инженер Ушатиков, староста литобъединения, рассказывает, как однажды после занятий к нему подошел Какурин и сказал:

— Знаете, Николай Сергеевич, я сегодня понял: все, что я до сих пор писал, это не стихи.

Инженеру хотелось бы услышать, понимает ли теперь сам Какурин, что такое стихи, ведь это немаловажно.

Инженер работал в производственном отделе, но бросил эту работу ради литобъединения. Так он чувствует себя ближе к литературе и вообще к творчеству. Объединение существует тридцать восемь лет, создано по инициативе Горького. Для того чтобы рабочие учились понимать литературу и сами ее создавали. Рабочие ЗИЛа, члены объединения, становились заместителями главных редакторов серьезных журналов, а также известными поэтами. В их объединении начинала Белла Ахмадулина. Она работала монтажницей… такая она тогда была, да… вот в таком коротеньком платьице тут бегала, потом поступила в Литинститут имени Горького и прославилась. Но Белла — наша. Литобъединение посетило много именитых гостей. И Чарльз Сноу, английский писатель, и какой-то битник из Америки, и француженка Натали Саррот. Когда Аксенов, штукатур по профессии, прочитал этой Натали свои переводы из Бодлера, у нее слезы выступили на глазах, все видели.

Дискуссия в литературном объединении продолжается.

Мужчина со звездой Героя Советского Союза — солидный, уравновешенный — обращается к возбужденному Паташову и к Вале:

— Вы слишком много думаете о своем писательском ремесле и слишком мало — о тех, для кого пишете, о рабочих. Это эгоизм. Какая людям выйдет польза, вот что важно. Я в своих стихах показываю, чем живет рабочий коллектив, а как я пишу — это дело десятое, и мы будем бороться именно за то, чтобы работа наших поэтов приносила реальную пользу, а не чтобы товарищи так бесплодно критиковали друг друга.

С героем не полемизируют. (Смутил? Убедил?)

Еще берет слово консультант и говорит, что нужно как можно больше читать — мы не имеем права не знать того богатства, какое являет собой русская литература. А когда будем знать, станем гораздо меньше гордиться своими достижениями и к себе будем относиться строже.

Потом, уже практически на ходу, кто-то скажет (напомнив тем самым, что главный сегодня — Сергей Какурин): «Я в тебя, Сергей, верю, несмотря ни на что». И Какурин благодарно кивнет. А еще староста литобъединения сообщит, что следующая встреча, как обычно, через неделю, в среду, будут обсуждаться рассказы товарища Плотниковой.

И все разойдутся, потому что время уже позднее, а завтра к шести на работу.

«МОРЯК», ИЛИ ОДЕССА

«Моряк» существует на самом деле. Тот самый, о котором Паустовский говорит в книге «Повесть о жизни», тот, в котором Бабель печатал свои первые одесские рассказы. Который вошел в литературу и в легенду.

В двадцатые годы «Моряк» был одной из самых интересных газет. Печатали его — по причине отсутствия бумаги — на цветных чайных акцизных бандеролях. По понедельникам и средам — на кремовых, по четвергам — на розовых, а по вторникам — на сиреневых. Гонорары — по причине отсутствия денег — выплачивали перламутровыми пуговицами, синькой для белья, иногда табаком.

Из постоянных сотрудников тогдашнего «Моряка» жив Яков Кравцов, последняя его должность — заместитель главного редактора, сейчас на пенсии. Кравцов вспоминает, как однажды на пляже встретились Иванов [11], Паустовский и он и как Иванов сказал: «Мы завинтим такую газету, что перед ней померкнут романы Дюма-отца…» Работали вместе: он — Кравцов, и они — Изя Бабель, Костя Паустовский; Верка Инбер захаживала со своими стихами, Валька Катаев в турецкой феске… — коллеги по редакции. Когда в январе 1963 года во время кампании по ликвидации нерентабельных многотиражек «Моряк» закрыли, Кравцов поехал в Москву. «Яша, — сказал Паустовский, — для вас я это сделаю». Через несколько дней позвонил: там, где надо, ему сказали, что пускай «Моряк» выходит и дальше. Сразу после этого звонка они выпустили номер; газета благополучно существует и по сей день. Да, Паустовский до конца оставался другом «Моряка» и Одессы, но в город больше никогда не вернулся. После Костиной смерти приехала сиделка с его последней просьбой: отыскать Кравцова, передать привет «Моряку», поклониться Пушкину и Черному морю.

И Бабель в Одессу не вернулся. Он уехал в 1925 году, и провожал его всего один человек — как раз Кравцов. Честно говоря, он и сам уже не помнит почему. То ли никто из знакомых не знал даты отъезда, то ли никого в этот момент в Одессе не было… Впрочем, тогда это казалось не важным. Изя Бабель уезжает, ну и что, вернется ведь. Кравцов помнит только, что чемодан у Бабеля был тяжелый и он, как младший товарищ, помогал этот чемодан нести. Потом они прогуливались по перрону, и Бабель сказал: «Мне бы хотелось оставить тебе что-нибудь на память». — «Ты же вернешься…» — «Нет, — ответил Бабель, — не вернусь». И достал из кармана трубку в футляре: львиная лапа с когтями и янтарный мундштук, а футляр из сафьяна, снаружи красный, внутри синяя бархатная подкладка. Еще он дал Кравцову записку, на вырванном из блокнота листке. Сказал: «Может, тебе когда-нибудь пригодится» (он ведь уже тогда был БАБЕЛЕМ). В записке значилось: «Настоящим горячо рекомендую Кравцова как талантливого репортера, с которым я несколько лет работал в газете „Моряк“. И. Бабель». «Эту рекомендацию Бабеля — так уж вышло, — говорит Кравцов, — я никогда никому не показывал» [12].

Первый одесский рассказ Бабеля «Король» был напечатан 23 июня 1921 года в «Моряке». В качестве главного действующего лица там фигурировал Беня Крик. На страницы газеты ворвались новые герои с сочным языком, своеобразными нравами и насквозь гротескной жизнью. Все они имели реальных прототипов и жили на Молдаванке, возле товарной железнодорожной станции. Я их, разумеется, не найду, но хотя бы увижу Молдаванку (Саша Кноп — репортер из «Моряка», молодой, шустрый, разбирающийся в политэкономии, — объясняет, что прежней Молдаванки уже нет, она, видите ли, могла существовать только при прежнем строе. Люди, подобные Бене Крику, — порождение тогдашней экономической ситуации.)

Миша Глед, фотокорреспондент, утверждает, что настоящий Беня, то есть реальный король одесских бандитов Мишка Винницкий по прозвищу Япончик, жил на углу Прохоровской и Глухой, в доме Пименова. (Глед известен тем, что, получив от редактора задание: «Сгоняй на Пересыпь, экватор сломался», — кинулся искать сломанный экватор; кроме того, Миша был свидетелем всех важных одесских событий и дружил со всеми одесскими знаменитостями. Он видел легендарную Марусю — как она шла со своей бандой. А прямо за ней комдив Котовский на белом коне — и спрашивает: мальчик, где Маруся? И не кто иной, как он, Миша, показал комдиву, в какую сторону направилась Маруся.) Глед тоже жил на Прохоровской, только в доме 28, и конечно же Мишку Япончика знал лично и до сих пор прекрасно помнит: «Раскосые глаза, нос с горбинкой и челка на лбу, вот тут, нет, не тут — правее…»

Итак…