(Не)Падай - Квант Дарья. Страница 23

Клод окончательно пропал. От него осталась только оболочка, ведомая одним лишь желанием принять дозу. Он никогда не остановится. На самом деле страшно представить последствия сочетания хорошего гонорара и тяги к запрещённым веществам. Клод ни в чём не нуждался. Под рукой у него было всё необходимое, чтобы снова почувствовать себя унесённым куда-то в метафизические измерения собственного разума. Мне было интересно – он окажется на дне раньше, чем его перестанут приглашать в проекты из-за его неприемлемого публичного поведения, или всё же сперва станет отшельником киноиндустрии и только после этого окончательно сторчится? Я думала об этом, пока мне было не больно думать. Но вот сознание начинало потихоньку отходить. И это было паршиво.

На пару мгновений я задремала, а проснулась от приглушённого хлопка входной двери. Клод куда-то ушёл. Мне было уже всё равно.

Позади себя я нащупала свой телефон, вывалившийся из кармана штанов, и разблокировала экран. Семь пропущенных. По работе. Вот что за музыку я слышала, когда пребывала, так сказать, «под кайфом». Это был просто телефонный звонок.

Состояние горечи вновь вернулось ко мне, как будто и не проходило. Подумав, что сейчас не самое подходящее время отправляться к себе на квартиру, я кое-как поднялась на второй этаж и завалилась в постель. Спать вроде хотелось, но глаза не желали смыкаться. Они долго смотрели на стену безо всякой причины – такое было со мной впервые. Должно быть, со всей этой нервотрёпкой с Клодом у меня образовалась нехилая такая дистимия. Такими темпами и до депрессии недалеко.

Мне позвонила мама.

Разговаривать с кем-либо вообще я не горела желанием, но мы с мамой уже давно не болтали по телефону.

– Нора, родная, привет, – поздоровалась мама. – Как у тебя дела?

– Нормально, мам.

– А по голосу не скажешь. Что случилось?

От этой женщины ничего нельзя утаить.

– Да я… С другом немного поругалась. – Я нечаянно шмыгнула носом на этих словах. Совершенно случайно.

– Уж не с твоим ли Клодом? – Послушав пару секунд моё молчание, мама восприняла его как подтверждение. – На почве чего, расскажешь? Из-за того, что от него отказалась студия после скандального эпизода недавнего шоу?

Я тут же села на кровати.

– Что?..

– Ты не знала? Даже я в курсе. Я, видишь ли, слежу за тем, с кем так тесно общается моя дочь.

– То есть ты хочешь сказать, что его выгнали с последнего проекта? С трилогии?

– Судя по нескольким появившимся статьям в интернете – да. Нора, я хочу сказать тебе, – я удивилась тому, как мягко мама заговорила, – Клод ненормален и, очевидно, употребляет наркотики.

– Да уж, я догадалась, – буркнула я.

– Знаешь, что происходит с ним? Я тебе скажу наверняка. У твоего Клода всегда были слишком… специфические вид и поведение. Это было нормально, это было самовыражение, пока он не вышел за рамки, а за рамки он вышел из-за этой своей дури, или что он там употребляет. Наркотики меняют человека, раскрепощают. Раскрепощение превращается во вседозволенность, а вседозволенность опьяняет и стирает грани между «можно» и «нельзя». Это деморализация, Нора. Ты всё ещё защищаешь его?

Я слушала её, и мои глаза наполнялись слезами. Я плакала, потому что протест во мне на этот раз не смог победить правду, а мама говорила именно её. Я всегда протестовала, когда слышала о Клоде что-то нелицеприятное, всегда пыталась его оправдывать, а сейчас… Сейчас я больше не могла отрицать, что Клод идёт по пути деградации, и ничто не способно заставить его свернуть с этой дороги. Я пыталась. Правда пыталась.

– Нора, ты здесь?

– Да. – Я уже не скрывала своих всхлипов.

– Детка, сделай всё возможное, что обычно делают друзья, – и уходи. Уходи, потому что дальше всё будет только ещё хуже, поверь мне.

– Но я люблю его, мам, – наконец призналась я, вконец расплакавшись.

– Ты любила его прошлую версию. Не эту. Наверное, ты сама это осознаёшь.

– Но внутри он всё такой же! Ещё не поздно вернуть его.

– Кто знает. Я советую заняться тебе своей жизнью, а не разгребать проблемы других людей.

– Нет, мы справимся. – Я зло утерла слёзы. – Вот увидишь.

– Ладно, Нора, утро вечера мудренее.

Однако утром ничего не изменилось.

Я встала с мыслью, что всё вокруг вдруг посерело. Не в буквальном смысле, конечно. Речь больше шла об оттенках окружающей меня атмосферы: она казалась однотонной, безрадостной, даже скорбящей. Я скорбела о прежнем Клоде и о моих потраченных нервах. Со всей этой борьбой, которая по итогу оказалась нужна только мне, я позабыла о простых радостях, позабыла, что радость вообще существует. «Вишенкой на тортике» являлся тот факт, что Клода выгнали из студии. Планировался рекаст или нет – я не знала, так как Клод, конечно же, предпочёл об этом умолчать.

К моменту моего пробуждения Клод уже был дома. Он раскинулся на диване в гостиной и взглядом сверлил потолок.

– Почему ты не сказал, что от тебя отказалась киностудия? – ровным тоном спросила я. Он был ровным не потому, что я старалась держать себя холодно с Клодом, а по той причине, что на тот момент я не была способна на эмоционально-окрашенную речь.

Клод пошевелился только для того, чтобы почесать щёку, и вяло ответил:

– Что бы это изменило? Меня бы приняли обратно, или что?

Ясно. Значит, теперь такое у нас общение.

Сжав руки в кулаки, я вернулась к себе в спальню и завалилась в кровать, в которой провела весь остаток дня вплоть до позднего вечера. Я то засыпала, то просыпалась; всё казалось мне туманным. Около десяти вечера пришлось встать, потому что мой мочевой пузырь недвусмысленно намекал, что пора бы уже облегчить его страдания. По дороге к уборной я застыла, прислушиваясь.

С первого этажа доносились стоны.

С каждой секундой они нарастали, смешиваясь в единый гул трёх разных голосов: два мужских, один женский. Раздался смех, снова сменившийся стенаниями очевидно получаемого удовольствия.

Во мне что-то рухнуло вниз. Я понимала, что происходило этажом ниже, но никогда не могла предположить, что стану свидетелем подобного разврата, а там происходил именно разврат в полной его красе, учитывая, что Клод снова находился под кайфом. Я уже и не помнила, когда в последний раз он был нормальным.

Я снова сжала кулаки. В последнее время я очень часто это делала. Я осознала, что остановилась возле комнаты Клода, и что-то заставило меня открыть дверь и войти. Неуверенными шагами я подошла к прикроватной тумбочке и открыла верхний ящик.

Несколько таблеток и травка пропали. Ничего удивительного. Без моего ведома мозг отдал приказание подрагивающей руке, и та потянулась вперёд, чтобы взять пакетик с колёсами, – тот самый, содержимое которого я высыпала себе в ладонь во время случившегося психоза и выпила.

Не отдавая себе отчёт в действиях, я выцепила пальцами пару таблеток и присмотрелась к ним получше. Казалось бы, безобидные на вид, они способны были сотворить с мозгом человека такое, что ему и не снилось, – как в хорошем, так и в плохом смысле, и я совершенно точно собиралась их выпить.

Может, я сошла с ума. Может, депрессия начинала руководить мною. Но я поднесла ко рту две пилюли и, с секунду поколебавшись, проглотила их в один присест.

Теперь можно было возвращаться к себе. Наверное, думала я, включу музыку в наушниках, поправлю подушку поудобнее, обниму жгутом перекрученное одеяло и в кои-то веки отдамся приятному ощущению умиротворения. Так и получилось.

В состоянии доселе мне неведомой эйфории я провела несколько часов. Мне не хотелось никуда идти, я просто лежала, смотря в потолок, и на фоне слушала какой-то включённый мною рандомно эмбиент^[12]. Помнится, я даже пару раз засмеялась. Из-за чего – не знаю. Просто так захотелось.

Когда всё это закончилось, я обнаружила себя разбитой. Возможно, после колёс всегда так; дело в том, что я понятия не имела, что приняла, а это как подписаться на кота в мешке – никогда не знаешь, чего ожидать. Мысленно я ругала себя. Разве это была та самая Нора Фирс, которая сто раз подумает, прежде чем взяться за что-либо серьёзное? Уже нет. Это была какая-то другая девушка, и я ещё не разобралась, какая она и что из себя представляет.