Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий. Страница 26

Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Вернее, на то, что от неё осталось. Картечь легла кучно — точно в центр, в нарисованный углем круг, прошив дерево насквозь. Доска треснула и сложилась пополам.

Кузьма опустил поджигу и молча посмотрел на меня. На пустыре стало тихо, только дед Игнат хмыкнул, да Ерофеич присвистнул.

— Ладно, чёрт с тобой. Всё, умаяли вы меня. Завтра в полдень — все у ворот. А сейчас расходимся. Спектакль окончен. Работать надо, — пробурчал я и пошёл к дому.

За спиной загомонили — возбуждённо, нервно, испуганно… Однако среди этих эмоций я услышал и нечто другое. Азарт. Задор. Решимость.

Впервые за долгое время деревня не просто оборонялась, засев за ставнями и в щёлку глядя наружу. Деревня собиралась наступать. И кое-кому это определённо нравилось.

Что ж. Посмотрим, что из этого выйдет.

Глава 13

Вышли, как и договаривались, в полдень.

Денёк выдался паршивый — промозглый, туманный, из тех апрельских деньков, когда хочется залезть обратно под одеяло и притвориться, что никаких мертвяков в природе не существует. Туман лежал на поле, как грязная вата, цеплялся за кочки и верхушки сорняков, и деревня за спиной пропала уже через сотню шагов, будто её и не было.

Впереди в приямке у почти пересохшего пруда горбатилась мельница — тёмная, обросшая мхом, с провисшей крышей и чёрными дырами окон. Колесо перекошено, сквозь дыры в стенах гнилыми зубами торчали жернова… Я всё это уже видел, когда мы ходили за лесом, но в тумане мельница выглядела особенно погано. Даже мне, человеку несуеверному, захотелось перекреститься. Хотя какой с меня крест, особенно теперь-то.

Шли молча. Я шёл первым. Штуцер на плече, в жилетном кармане — терцероль, по бокам, в карманах сюртука — два Лепажа, казалось бы, предназначенных для совсем других целей, на бедре — сабля. Увешан, как ёлка, только без свечей.

Григорий со своим кремневым штуцером и подаренным пистолем за поясом — рядом. Егор, невозмутимый и молчаливый, нёс на плече одну из дедовых фузей, Степан, дед Игнат и Кузьма шли с поджигами. Такой вот отряд получился. Не хуже прочих, полагаю…

По дороге я думал. Как ни странно — не о мельнице и предстоящем штурме. У меня не шёл из головы разговор с Настасьей.

По всему выходило, что у меня проснулся дар. Из тех, что хуже проклятья, но тут уж ничего не поделаешь. Как сказала травница, на костре все горят одинаково, так что почему бы и не попробовать? Чёрные искры, холод в висках — всё это проявления, дара, и чем чаще их вызываешь, тем сильнее они становятся. По крайней мере, так выходило с её лекарским даром. Но наверное, точно так же и с моим дела обстоят?

Собственно, что я знал наверняка? Что на поляне, в лесу, заорав «стоять» от безысходности, я на секунду затормозил мёртвого волка. Я хорошо помнил чувство ужаса и омерзения, когда я «коснулся» чего-то в голове дохлой твари. Я почувствовал. А это значит, что какая-то связь между мной и мертвяком возможна. Возможно отдать приказ. Хотя приказ — это, наверное, сложно… По крайней мере, для начала.

Интересно, а если я могу приказывать мертвякам — могу ли я их чувствовать? Ощущать их, как собака чует волка? По идее, должен мочь. Одно без другого не работает: управление подразумевает восприятие. Но это по идее, а на практике вся моя некромантия состояла из одного крика в состоянии ужаса.

Не тот случай, чтобы полагаться на результаты.

В общем, надо пробовать. Потому что не попробуешь — не узнаешь. И сегодня, думаю, подходящий случай мне подвернётся.

Мельница вблизи выглядела так, что сразу захотелось развернуться и уйти.

Приземистая бревенчатая крыша просела так, что, казалось, ещё чуть — и сложится внутрь. Дверь — массивная, дубовая, когда-то, видно, запиравшаяся на засов — висела на одной петле, приоткрытая. Из щели тянуло духом, от которого Кузьма за моей спиной тихо, но выразительно сглотнул.

Гниль. Прокисшее зерно. И под всем этим — сладковатая, липкая вонь мертвечины, которую ни с чем не спутаешь, если хоть раз нюхал.

— Степан, дед Игнат. Встаёте по бокам от двери. Если что полезет — в голову. Не в пузо, не в грудь — в голову. Помним?

— Помним, барин, — проворчал дед Игнат, перехватывая поджигу.

— Мы — внутрь. Я первый, Григорий за мной. Егор, Кузьма — на расстоянии. Не толпимся, не шумим. Увидел мертвяка — стреляешь. В голову! Выстрелил — назад, перезаряжай. Напарник прикрывает.

Кивнули. Я снял с плеча штуцер, взвёл курок, упёр приклад в плечо. Щёлкнул замок Григорьева ружья. За спиной Егор тихо, по-деловому проверил кремень на фузее — осмотрел замок, взвёл курок на полувзвод, убедился, что всё в порядке… Этот мужик всё делал так, будто на плацу, и я лишний раз порадовался, что отдал ему нормальное ружьё вместо поджиги.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились. Здесь воняло не просто мертвечиной — здесь воняло гнездом. Мертвяки не просто забрели и сели в угол — они тут обосновались. Обжились — если это слово можно применить к нежити.

Глаза начали привыкать к полумраку, и я разглядел кости на полу — мелкие, звериные, обглоданные добела. Крысиные шкурки, бурые пятна на досках. Вдоль стен лежали мешки. Когда-то в них было зерно, теперь — лишь заплесневелая каша, из которой торчали бледные поганки с кулак размером. Механизм мельницы — колёса, шестерни, приводной вал — застыл в неподвижности, обросший грязью и паутиной. Туша есть, а жизни нет — и во всём этом было что-то от дохлого зверя, которого выпотрошили и забыли.

И — тихо. Слишком тихо. Только где-то в глубине капала вода, гулко и мерно, и в дальнем углу чуть слышно шуршало что-то. Явно не мыши. Мыши бегают, суетятся, у них шуршание быстрое, стремительное. Неизвестное нечто шуршало медленно, тяжело, как будто что-то большое переворачивалось в темноте, устраиваясь во сне поудобнее.

Жуть какая…

Мы продвинулись шагов на пять вглубь, и тут Григорий тронул меня за плечо и молча показал глазами влево.

Первый мертвяк сидел на корточках, втиснувшись между стеной и мешками, и если бы не Григорий — я бы его не заметил, потому что в полумраке мельницы тощее серое тело сливалось с фоном.

Армяк, вернее, то, что когда-то было армяком, висел на костлявых плечах бурыми лоскутами. На голове — картуз, съехавший набок и чудом державшийся на лысеющем черепе. Вместо глаз — бельма, рот приоткрыт, нитка тёмной слюны тянулась к полу. Не шевелился. Спал, что ли? Интересно, мертвяки вообще спят?

Григорий поднял штуцер, аккуратно, неторопливо прицелился и выстрелил.

Грохнул выстрел, и голова мертвяка лопнула, а тело обмякло и сползло по мешку. Грохот ударил по ушам, заметался под потолком эхом, и в этом грохоте утонул другой звук — тот, от которого по спине прошёл холодок. Шарканье. Со всех сторон разом, будто выстрел разбудил мельницу, и она зашевелилась, ожила, задышала своим поганым тухлым дыханием.

Второй непокоец вылез справа, из-за столба — быстро, рывком, я даже не успел понять, откуда он взялся, просто вдруг справа оказалось что-то серое и воняющее, здоровенное, в остатках солдатской шинели, и с оскаленной пастью. И это что-то прыгнуло на Егора.

Тот вскинул фузею и пальнул. В упор, в голову — и попал. Вот только тело уже упокоившегося мертвяка по инерции влетело в него, сбило с ног, и Егор оказался на полу с безголовым мертвяком поверх себя. А мертвяк, что характерно, ещё дёргался, скрёб руками, хотя башки у него уже не было — попробуй объяснить это с точки зрения медицинской науки.

Егор заорал — не от страха, а от отвращения, и принялся отпихивать конвульсирующую тушу.

К нему подскочил Кузьма. Кузнец ухватил дохлятину за ногу, рванул в сторону, и Егор выкатился из-под мертвяка. Вскочил на ноги, заозирался — бледный до зелени, залитый бурой дрянью с ног до головы, с выражением лица, которое я бы описал как крайнюю степень омерзения. Однако дисциплина пересилила. Отступив, Егор, как было договорено, пропустил вперёд Кузьму, а сам принялся перезаряжать фузею.