Аптекарь (СИ) - Чайка Дмитрий. Страница 9

— Домой! — решительно сказал я, закрывая рольставни аптеки. — Рановато про бизнес думать. Для начала осмотреться нужно.

Из задумчивости меня вывел кортеж из десятка одинаковых автомобилей, слегка похожих на пикапы из моей реальности. Черные, с нарисованной на двери белой ладонью, они были набиты уруками, снага-хай и людьми. Хурджин, давешний шаман, сидел в кузове, видимо, не помещаясь в салоне. Тролль приветственно махнул мне рукой, а я тормознул первую попавшуюся машину, показав водителю монетку.

— Видишь ордынские тачки? Дуй за ними!

Глава 5

Единственная гостиница на Ваях, где можно было разместить такую ораву, гудела как пчелиный улей. Полсотни охотников — это не фунт изюма. Одних черных уруков полтора десятка, а это конченые психи, предпочитающие мирной жизни смерть в бою. Парочка из них и сейчас дралась в специальном загоне, сделанном сзади понятливыми гномами, державшими гостиницу. Борзым надо бегать, кошкам точить когти, а черным урукам нужно драться. Такова их природа.

Около гостиницы скучал часовой, тоже урук, который боролся со скукой, доводя лезвие чудовищного по размерам меча до бритвенной остроты. Могучий парень в желтой майке и с кокетливым ирокезом на серовато-зеленой башке любовно взял лезвие, натер его тряпочкой и начал смотреться в него, как в зеркало. Видимо, неописуемая красота, которую часовой там узрел, его полностью удовлетворила, и он расплылся в счастливой улыбке. Я терпеливо стоял рядом, ожидая, когда можно будет задать вопрос. Полтора центнера концентрированной ярости, каковой и были урук-хай, это не совсем то, чем можно пренебречь. Тут требуется терпение и тонкий подход.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался я с ним. — А можно в гостиницу пройти?

— Нельзя, — отрезал урук. — Закрыто на спецобслуживание.

— А кого там спецобслуживают? — поинтересовался я. — Не многоуважаемого ли Бабая Сархана Хтонического?

— Его самого, — кивнул урук.

— Меня зовут Вольт, — терпеливо продолжил я. — И я знаю Хурджина.

— Меня зовут Лурц Желтая Майка, — в тон мне ответил урук, — и мне пох, кого ты там знаешь. Шеф сегодня не в духе. Мне за тебя влетит.

— По морде бить будет? — поинтересовался я.

— Хуже, — вздохнул Лурц. — Подзатыльников надает. А это очень унизительно. Лучше бы по морде дал.

— А почему шеф не в духе? — продолжил я допрос, радуясь, что меня еще не погнали.

— Со своей поругался, — зевнул Лурц, клацнув массивными клыками. — У них бывает иногда. Что они, не люди, что ли? Ах да, они не люди, гы-гы. Он урук, она эльфийка. И они поругались.

— И он уехал, чтобы в Хтони пар сбросить, — догадался я, и часовой милостиво кивнул.

— Сечешь! — оскалился урук. — Я думал, ты тупой. Все снага тупые. А ты не тупой. Знаешь, почему меня зовут Лурц Желтая Майка?

— Наверное, потому, что ты Лурц и у тебя желтая майка, — показал я пальцем на кислотно-яркий предмет одежды.

— Да ты в натуре сечешь! — уважительно произнес Лурц. — Умный, да? Люблю умных. Потому что я сам умный. Я тебе чисто по-пацановски шепну. Не надо туда ходить. Слышишь, он там один поет?

— И что? — не понял я.

— Это значит, — урук с важным видом поднял указательный палец, — что шеф пребывает на первой стадии веселья. Вторая — это когда поют все, кто есть в ресторане. Ты слышишь, чтобы кто еще пел?

— Нет, — помотал я головой.

— И я не слышу, — вздохнул Лурц. — Это значит, что все уже попрятались, петь ему не с кем, и третья стадия веселья не за горами.

— Драться начнет? — поинтересовался я.

— Нет, — горестно вздохнул часовой. — Он будет раздавать подзатыльники и ломать все вокруг. Он же урук. Ты уверен, что после его подзатыльника отделаешься сотрясением мозга? Правильно, что не уверен. В общем, скоро он там все сломает, а нам придется это убирать и чинить.

— Да я знаю эту песню! — удивился я, услышав мелодию «Варшавянки». — Так, может, я с ним спою?

— Так чего ты тут стоишь? А ну, пошел! — урук вскочил с невообразимой для такой туши скоростью, схватил меня за шкирку и бросил к раскрытую настежь дверь гостиницы. — Быстрей давай, пока он совсем не надрался!

Я кубарем пролетел до конца коридора и очутился внутри небольшого ресторанчика на десять столов. За одним из них сидел мускулистый орк с иссиня-черными волосами, который пел, аккомпанируя себе ударами пудовых кулачищ. Полупустая литровая бутылка водки подпрыгивала при каждом ударе, но каким-то чудом все время приземлялась на донышко, категорически не желая падать. Лицо этого парня было довольно приятным, а телосложение чуть более изящным, чем у остальных урук-хай. Полукровка, — догадался я. — Полуорк, получеловек. Нечасто встречается такая помесь. И кличка Сархан означает ублюдок, выродок или что-то аналогичное. Бабай ревел:

— Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Из невероятных глубин моей памяти выскочили полузабытые слова, и я заревел в унисон, дождавшись окончания куплета. Где-то вдалеке тоскливо завыли собаки, но я уже вошел в раж.

— Но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

Припев мы пели уже вместе, обнявшись. Я дирижировал стаканом, а он бутылкой, которую держал за горлышко, периодически изображая из себя горниста.

— На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ!

Дальше я текст не знал, а потому орал что-то невразумительное, выкрикивая те слова, которые удалось угадать. Впрочем, это было уже неважно. Бабай Сархан прочно встал на рельсы, с которых его было не спихнуть. Вторая стадия веселья пьяных безобразий не предполагала. Бледный кхазад, высунувшийся из-за двери, восторженно показывал мне большой палец, как бы признавая мои заслуги в сохранении мебели и целостности собственного организма.

Вскоре песню мы допели, водку выпили, а блюдо жареной корейки на кости приговорили вместе с зеленью и соусом. Бабай сыто рыгнул и откинулся на спинку стула, затрещавшего под его тяжестью. Он взглянул на меня мутноватым взором и спросил.

— Ты кто?

— Я Вольт, — ответил я, борясь с желанием упасть лицом в объедки. Судя по всему, это тело к большим объемам сорокаградусной было непривычно. Мы, снага-хай, в основном плодово-ягодным бырлом пробавляемся. Оно практически часть нашего метаболизма. Хотя я снага довольно странный, бухаю весьма умеренно.

— Чего хотел? Автограф? — спросил меня Бабай, и пока я пытался сформулировать вопрос, он уже извлек из-под стола саквояж, а оттуда — продолговатый полированный ящик. Ящик открылся, стоило лишь Бабаю провести по крышке ставшими внезапно нежными пальцами. Он как будто погладил ее. В ящике лежал странный прибор вроде авторучки, только украшенный золотом и самоцветами. Бабай уже прижимал к столешнице мое предплечье.

— Ща изобразим! — пообещал он, не слушая моего робкого писка. — Получится капитально! Отвечаю!

Я молчал, ошалело разглядывая стило урукского резчика. Кажется, одно из чудес со мной происходит прямо сейчас. Осталось только на драконе покататься и с эльфийкой переспать. Да ну, что за бред в голову лезет! — подумал вдруг я. — Драконов не существует, а эльфиек у нас в Черноземье нет. В Сибири лаэгрим есть, у нас они не живут. Да что тут происходит-то?

Стило щелкнуло, кольнуло ладонь Бабая и с шипением втянуло в себя толику его крови. Камешки загорелись золотым огнем, словно новогодняя гирлянда, и урук начал водить стилом по внутренней стороне предплечья. С каждой секундой я удивлялся все больше, потому что вместо затейливой татухи Бабай набил массивный крест, точь-в-точь такой, какой висит над моей аптекой. Крест налился багровым огнем и потух, а резчик изумленно откинулся на спинку стула.