Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич. Страница 10
Я предложил ей показать дом. Вскоре мы очутились в той половине, где не было комнат, одни коридоры.
«Где мы?» — спросила она.
Худенькая, косички торчком, глаза раскосые, серые.
Я честно признался, что не имею понятия. Кто зажег лампы, освещавшие наш путь, — вот что меня волновало. Коридор сужался, приходилось пробираться боком, обтирая стены, и вдруг раздвигался вширь, открывая пространство, казавшееся беспредельным. Я взял ее за руку. Она, пахнущая потной фиалкой, была слишком близка, чтобы мечтать о близости, и в то же время я с каким-то ущемленным напряжением бессознательно вымерял разделявшее нас расстояние, и каждый раз результаты подсчета не совпадали.
«Дом как дом, ничего особенного», — сказал я.
«А мне нравится. Столько бесприютных стен! Никогда не видела ничего подобного».
Вскоре после этого визита Лаврецкого убили, труп нашли по кровавому следу на ковре, на шторе, на подоконнике. Говорят, это было страшное, незабываемое зрелище из тех, о которых рассказывают потом всю жизнь и рассказ переходит по наследству детям, внукам, обрастая фантастическими подробностями. Я не был на похоронах, но позже посетил могилу. Безвестный поставил памятник: Лаврецкий, величиной с кулак, сидит на табурете, держа над собой раскрытый зонтик… Я вспомнил, что он был прекрасный игрок в шахматы, мы просиживали с ним целыми днями над доской, на которой оставалось всего четыре фигуры, как сейчас помню, у него — слон, у меня — конь. Да, от него приходилось ждать подвоха в любое время суток. Он мог ночью войти в спальню и встать у изголовья с зажженной свечой, не обращая внимания на воск, заливающий пальцы. Или вырвать украдкой несколько последних страниц из романа, который я читал. Или шепнуть на ухо моей жене какую-нибудь пошлость. Он был великий выдумщик и в то же время — плагиатор, выдавал за свои слова, сказанные лет триста назад. Он приписывал себе картины «Ночной дозор» и «Послеполуденный отдых фавна». Не стыдился говорить о себе в третьем лице. Подозреваю, что я был одним из тех, кто мешал ему идти по жизни с высоко поднятой головой. И в то же время он нуждался во врагах больше, чем в друзьях-товарищах. Он называл себя лесорубом. Когда он исчез из нашего дома, я вздохнул с облегчением. Клара часто вспоминала о нем. Ей его не хватало. «С ним не соскучишься!», «Он во всем находил смешную сторону!» Я удивлялся, как один человек может по-разному выглядеть в глазах мужа и жены. Клара прощала ему слабость к дрессированным дурехам. Узнав о его смерти, я даже не перекрестился. Мне было все равно, как, за что. Вот только Катенька исчезла из моей жизни навсегда, насовсем…
И след простыл…
14
Лапидуз. Странный этот человек посвятил всю жизнь изучению камней. Его коллекция: не в аккуратных ячейках, снабженных этикетками, а разбросанные полому камушки, невзрачные, те, которые мы каждый день пинаем, отшвыриваем, попираем. Нет драгоценностей — аметистов, сапфиров. Все серенькие, с рыжинками, пятнышками. Камень, камешек, булыжник, щебень, гравий. Он знает индивидуальность каждого — по цвету, по форме может определить родословие. Любопытно, откуда у него страсть к камням, из какого детства? Я не решался спросить, но он сам начал рассказывать. Рассказчик он был плохой, все время возвращался к одним и тем же эпизодам, в сущности не столь уж и важным, но пропускал детали, без которых изложение теряло связность, превращаясь в набор отрывочных воспоминаний, которые вполне могли принадлежать разным людям. Мне приходилось реконструировать то, что его речь разрушала. Я не жаловался, в роли слушателя я достоин овации. Вкратце его история сводилась к следующему…
Я показал ему камень, брошенный в окно. Он долго рассматривал его, причмокивая, морщась. Такие камни встречаются только в двух местах — на восточной окраине Бомбея и здесь у нас, на станции Бежин луг.
Каменный век каменных век.
Лицо точно из песчаника, руки — красный гранит. Прежде чем ехать к нему, я, человек до крайности осторожный, расспросил всех, кто мог о нем хоть что-либо знать. Видевших его лично отыскать не удалось, но готовых поделиться о нем ходячими сведениями более чем достаточно. То, что приходит из вторых рук, часто точнее и выразительнее, чем сырой товар впечатлительного проныры. Удивительно, но все согласно заявляли, что человек он общительный, словоохотливый, сторонились же его только потому, что считали слишком проницательным. «Он видит насквозь» — таков был общий приговор. Да и предмет его страстного увлечения тревожил. Еще неизвестно, что бы мы увидели в нем самом, обладай мы его проницательностью! Рассказывали, что какая-то самоуверенная особа на свой страх и риск попыталась «вправить ему мозги», но он, о ужас, превратил ее в камень, маленький берилл, который носил в жилетном кармане вместе с горсткой других самоцветов, о происхождении которых можно было только догадываться. «Он и вас превратит в какой-нибудь полевой шпат, если вы будете слишком настойчивы в вопросах!» — предостерегали меня. Нрав у него тяжелый, душа неподъемная. «Только попробуйте при нем легкомысленно заговорить об игре в камешки или непочтительно отозваться о какой-нибудь породе — стыть вам навеки бесформенной глыбой!» Все эти устрашения оказались чепухой. Лапидуз встретил меня с распростертыми объятиями, как давнего знакомого, мы выпили коньячка, закусили балычком. В своих речах он и впрямь часто сворачивал на минералы и сланцы, но всегда апропо и с заметной иронией, освобождая собеседника от вынужденного соучастия. Он скорее посвящал, чем настаивал. Только раз он слегка нахмурился, когда я ненароком упомянул о небылицах, которые о нем распускают, задумчиво вынул из кармана камешек, заигравший на солнце, повертел и спрятал обратно и, точно оправдываясь, заметил, что никакая плотская радость не сравнится со счастьем наблюдать на ладони преломление света, клубок радуг. Не знаю, можно ли его слова, сказанные как бы между прочим, счесть признаком безумия. Я бы отнес их на счет проницательности. Впрочем, может быть это одно и то же. Он пожаловался на одиночество:
«Я, признаться, люблю приключения, стычки, ссоры, недоразумения. А в этой рукотворной глуши самое большое приключение — несварение желудка. Я боюсь тишины, покоя, и потому провожу здесь все дни в страхе».
«А ночи?»
«Ночью я сплю».
«И кто-то камень положил
В его протянутую руку…»
Он не прост, подумал я, ох не прост.
«Стихотворные цитаты растлевают прозу».
«Что значит этот камень?»
«Ничего не значит, это я вам как специалист говорю — nonsense чистой воды».
«Так не бывает».
«Изредка случается — при большом, значительном событии».
«Но в моей жизни нет, не было и, смею надеяться, не будет значительных событий!»
«Не зарекайтесь, особенно по поводу прошлого, ибо главные события нападают сзади».
«Вы хотите сказать, что злокозненная рука метнула этот бессмысленный камень из прошлого времени?»
«Как ученый, я ничего не утверждаю. Вы читали Плиния Старшего? Там есть все и даже больше».
Петр Лапидуз, по матери — Штейн. Говорящие имена: культура vs биология. На занятиях в школе любил стирать с доски мокрой тряпкой цифры и буквы. Учительница в гридеперлевых чулках — первая любовь. «Она сделала из меня то, что есть», — говорил он не без гордости, но пунцовея. Бросила его, как только он окончил школу. Из-за этого не смог сдать экзамены в университет, провалился. Служил в пограничных войсках, тех, что охраняют границы, проходящие внутри страны. Первый опыт камня. Откровение. Первая находка. «Подождите-ка, я вам покажу, он у меня вот здесь, в ларчике». Вначале, как всякий дилетант, любил камни с надписями, изображениями. Приподняв в поле булыжник, обнаружить на исподе «Z». Наивность. Бессловесный, безвидный камень — вот что стоит любви и труда. А не те, что подражают формой сердцу, печени, почке. Камень, не имеющий аналогий в мире сплоченных представлений, выпадающий из порядка ручных вещей, организованных бессознательным рассудком. Вещи придавлены смыслом. И вновь об учительнице. Женщина из черно-белого фильма Хичкока. Хотела убить его, как только потеряла к нему интерес. Чудом спасся, хотя предпочел бы умереть от ее руки. Он знал, что не первый и не последний, нравилось быть элементом серии, завитком в узоре. Она преподавала химию, математику, географию. Вариант: она убеждает его, как и многих до него незрелых любовников, покончить с собой. Дает склянку с ядом, приготовленным на уроке химии. В последний момент страх смерти побеждает искушения любви.