Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей. Страница 6

Каждая доска обшивки находила на следующую, скреплённая железными заклёпками, которые тускло поблёскивали на солнце, рядами уходя вдоль борта, словно швы на теле огромного зверя. Дуб, судя по тёмному, почти чёрному от воды и смолы цвету, был морёным и наверняка крепким, как камень. Вдоль бортов шёл ряд круглых щитов, раскрашенных в охру и чёрный, перекрывающих друг друга, как рыбья чешуя. На них виднелись царапины, сколы, следы, оставленные не временем, а чем-то грозным, скорее всего, сталью.

На носу скалилась деревянная драконья голова, вырезанная грубо, топором, но с такой претензией на устрашение, что даже через оптику становилось не по себе, когда глаза зверя в лучах солнца отблёскивали красным. Ладья пролетала гребни на полном ходу, подгоняемая порывами ветра.

— Квадратный парус… Реконструкторы? — пробормотал я.

В прошлой жизни я видел такое в кино или на фестивалях в Коломенском, где парни в кольчугах пили квас из пластиковых стаканчиков и делали фотографии. Но здесь… Я стоял, как заворожённый, вглядываясь в оживший осколок истории.

На палубе сидели люди с обветренными до цвета дублёной кожи лицами. Бороды спутаны и просолены до белизны, завязаны в узлы или косы, мощные руки с бугрящимися венами, лежащие на вёслах, напоминали корни старых деревьев. Они сбросили меховые накидки, оставшись в грубых льняных рубахах, потемневших от пота, или вовсе по пояс голые, обнажив шрамы и синие узоры татуировок, и солнце ласкало их бронзовые мускулистые тела.

Но это, увы, не аттракцион, а настоящий боевой корабль, идущий по своим делам сквозь время.

Они шли не к маяку, а мимо, держа курс куда-то на юго-запад, следуя своим путём в этом безумном океане. Хотелось помахать рукой, закричать: «Эй, мужики, тут земля!». Я улыбнулся, мальчишеский порыв не имел бы успеха, ведь Маяк стоял на скале безмолвным исполином, служа лишь ориентиром, точкой на их карте, а не пристанью. Да и захотел бы я встречи с этими ребятами на узкой каменистой тропе? Не уверен. Я не мог рассмотреть глаз, но чувствовал, что вряд ли прочитаю в них дружелюбие, скорее голодную расчётливость безжалостных хищников. И, думаю, хорошо, что эти парни из десятого века стали для меня только эмоцией, захватившей дух.

Я неотрывно смотрел им вслед, пока полосатый парус не превратился в дрожащую точку в мареве над водой.

— Ладно, — выдохнув, наконец опустил трубу. — Викинги так викинги.

Мозг, привыкший к чертежам, допускам и ГОСТам, скрипел, пытаясь уложить увиденное в привычную картину мира. Викинги в океане, я, перенесённый из семидесятилетнего возраста в юность на маяк, который работал с помощью какого-то камня, подозрительно умный кот, приглядывающий за мной в один глаз — это не бред в реанимации после инфаркта, не-е-ет. Это палата № 6.

Всё, пора заземлиться, я и без того простоял на галерее около полутора часов, Когда мир сходит с ума, лучшее лекарство — работа руками.

Мой путь лежал вниз, на кухню. Здесь оказалось прохладнее, толстые каменные стены держали оборону против полуденного зноя, сохраняя ночную температуру. Печь за полдня давно остыла, превратившись в холодный молчаливый каменный массив. Пришла пора проверить мои ракушки. Я взял кочергу и открыл чугунную заслонку печи. На решётке в сером невесомом пепле лежали они, мои ночные труды.

Теперь они выглядели иначе: блеск перламутра исчез, яркие цвета выгорели, а сами раковины стали матовыми, мертвенно-белыми, хрупкими на вид, словно кости мелких птиц. Огонь выжег из них органику, оставив чистую суть, ту самую негашёную известь, простой и древний строительный материал, известный человечеству.

Слева от печи на полочке нашлись кожаные рукавицы, технику безопасности никто не отменял, даже если ты единственный человек на острове. Ожог щёлочью — это последнее, что мне сейчас нужно. Осторожно, стараясь не раскрошить их раньше времени и не поднять едкую пыль, я переложил хрупкие створки в старое, но ещё крепкое жестяное ведро, найденное в кладовке, в другое налил из бочки пресной воды.

— Ну, с богом! Химия, восьмой класс, мне в помощь. На дворе как раз самое пекло, реакция пойдет веселее.

Я вышел на улицу, прихватив банку тушёнки.

— Сначала дело, потом пир горой.

Солнце било в макушку, как молот, пока я волочил ведро с ракушками в тень от маяка на плоский камень.

— Не подведи, — шепнул я и осторожно плеснул воды на белые створки.

Секунду ничего не происходило, потом вода начала впитываться в пористую структуру обожжённых раковин, а вскоре в ведре зашипело зло и резко, будто я линул воды на раскалённые банные камни. Вода забурлила, побелела, превращаясь в нужный мне раствор, над ведром поднялся густой белый пар, тут же растворяющийся в горячем воздухе.

Ракушки трескались и лопались с сухим щелчком, разваливаясь на мелкие кусочки и постепенно превращаясь в белую кашу. От ведра пошло ощутимое тепло, я чувствовал его волны даже на расстоянии шага.

— Экзотермическая реакция, — похвалился я знаниями сам перед собой.

Камень пил воду и отдавал жар, накопленный за миллионы лет, а я смотрел на это бурление с глубоким, почти физическим удовлетворением. Этот процесс мне понятен, он подчинялся законам, которые я знал, что давало хоть какую-то опору. Пусть там, за горизонтом, плавают викинги, но здесь, в ведре, происходит обычное гашение извести. И оно происходит именно так, как должно.

— Часов восемь, — прикинул я, глядя, как успокаивается буйное бурление. — Пока остынет, пока настоится… К ночи дойдёт до кондиции.

Боцман вышел из маяка, лениво потянулся, распушив усы, понюхал пар, чихнул и посмотрел на меня, как на идиота.

— Это для уюта, рыжий, — пояснил я, вытирая пот со лба. — Чтобы стены дышали, и чтобы блохи не завелись. Ты же не любишь блох?

Кот фыркнул, выражая своё презрительное отношение к блохам, а заодно и к моей активности в сиесту, и ушёл в тень под скалу, я же остался наблюдать за процессом, то и дело помешивая варево длинной палкой. Густая белая масса, побелка… Завтра здесь запахнет чистотой.

Время перевалило за середину дня, и солнце начало медленное движение к западу. Жара чуть спала, но камень острова всё ещё отдавал тепло. Я как раз доедал тушёнку и размышлял, чем ночью топить котёл, когда сигнал, пробудивший меня ранее, раздался снова.

— Слышь, Боцман, викинги, наверное, забыли утюг выключить.

Я поднялся наверх, но на этот раз не спеша, экономя дыхание и силы. На радаре снова появилась точка, но не в той стороне, куда ушла ладья, она двигалась тем же курсом с запада, словно по невидимой колее, проложенной в океане. Я навёл на неё трубу и забыл, как дышать.

Трёхмачтовый фрегат! Гигант с высокой кормой, украшенной богатой резьбой и позолотой, которая горела огнём в лучах предвечернего солнца, горделиво рассекал водную гладь. Корпус выкрашен в тёмно-зелёный с вкраплениями охры, пушечные порты закрыты красными крышками, шашками смерти, скрывающими за собой десятки орудий.

Я буквально не мог оторвать от красавца глаз. Такелаж представлял собой сложнейшую, геометрически безупречную паутину тросов, вант и штагов, колышущихся на фоне синего неба. Сотни узлов, блоки, лебедки… Всё работало, как часы.

Паруса, казавшиеся белоснежными облаками, сейчас частично убрали, чтобы не набирать лишнюю скорость.

На радаре точка горела ярко-белым дружелюбным светом. На сей раз корабль менял курс, он шёл не мимо, а поворачивал носом к ветру.

Курс зюйд-вест.

Скорость 7 узлов.

Дистанция 14 миль.

Я не очень ориентировался в морских величинах, но, судя по примерной скорости движения фрегата, до того момента, как он поравняется с Маяком, оставалось ещё около двух часов. Я принялся листать судовой журнал и после описания истории маяка нашёл страницу с таблицей морских единиц измерения, рассчитанной на ничего не понимающего в них смотрителя. Удобно!