Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс. Страница 7

Дробовик Remington. Восемь патронов в магазине, и ещё двадцать на поясе. Но весит, зараза, как маленькая лошадь.

Бронежилет. Четвёртый класс. Тяжёлый, жаркий и неудобный. В городе самое то. А вот в лесах — сомневаюсь. Тем более в такую жару. В нём я через три часа сдохну от теплового удара быстрее, чем от пуль.

Рюкзак. Чёрный, нейлоновый. В нём: две бутылки воды, остатки бургеров, влажные салфетки, аптечка, зажигалка, нож, коробка с патронами 5.56 россыпью, запасные магазины к М4 и HK416. И пауэрбанк, к которому подключён Тиммейт. Это очень нужно, это никак не бросить.

Малый рюкзак. Что я носил на груди, а в нём: документы на имя Соколова, справка из клиники, запасной телефон, зарядка и пауэрбанк — мелочь и документы переложу в большой. Я сидел и, смотря на это богатство, решаясь.

И встав я снова стал экипироваться, оставив чёрный тактический рюкзак с деньгами, водой и документами, HK416, сняв с него рукоятку и отсоединив магазин, открутив глушитель, и в таком виде сунул в рюкзак. Мешок для сброса магазинов с бронежилета я надел на выпирающий из рюкзака ствол, чтобы не маячил, если вдруг встречу людей. Glock, я запихал за пояс сзади. А всё остальное, завернул в бронежилет и замаскировал под знаком в низине обочины.

— Тиммейт, запомни место, запомни, что я оставил, и как будет возможность — продай через дилера чёрного рынка.

— Понято. — отозвался ИИ.

И я вздохнув с облегчением пошёл дальше, пускай и выглядел и как бомжара, потому как моя одежда была не первой свежести, но зато так я пройду дольше и пусть будет быстрее.

Я шёл, а солнце клонилось к закату, и воздух над полями дрожал, готовясь отдавать своё тепло ночи. Иногда я останавливался и садился на рюкзак, чувствуя, как пот стекает по спине. Лёгкий ветер шевелил окружающие меня высохшие стебли кукурузы и гнал по пыльным дорогам сухие листья, по которым я тоже двигался, потому как постоянно идти через поля — такое себе удовольствие. Мой взор был направлен на место, где начинался лес, — тёмной, возвышающейся неровной стеной, подступавшей к самым полям.

Идея оставить ценный груз, а потом и продать его через закладку на чёрном рынке ни разу не заставила меня пожалеть.

Сейчас на мне была серая футболка, которую хирург дал мне ещё в клинике. Она была на размер больше и сидела мешком, уже вымокнув и пропитавшись солью на спине и подмышках, но зато она не привлекала внимания и пропускала воздух. Серые и дышащие джинсы с потёртостями на коленях уже успели пропитаться пылью моих дорог и казались бурыми там, где ткань намокла от пота. Светлые кроссовки ещё с отеля уже стали серыми, а рюкзак за спиной с выпирающим и замаскированным стволом HK416 держался на плечах после тяжёлой брони и оружия легко, и удобно.

Glock 17 я переложил вперёд, потому как сзади за поясом было неудобно нести. Главное яца себе не отстрелить, а то у ФБР появится еще одна ориентировка:

«Разыскивается русский, у которого яйца оказались не такими уж и стальными!» Кстати яйца по английский — это не «яйца» в нашем языке, как куриные, а «шары», тоесть болс. Типа два разных слова, как и пальцы рук и пальцы ног, звучат по разному как: фингерс и тойс.

— Тиммейт, — позвал я. — Где я сейчас?

— Ты на границе леса. До ближайшего города пятнадцать километров на северо-восток. Но тебе туда не нужно. Твой маршрут всё еще на северо-запад, через лес. Если идти без остановок, к ночи выйдешь к ключам, где можно набрать воды. Там же есть старая лесная дорога — по ней можно двигаться быстрее.

Я кивнул, хотя он меня не видел, и снова пошёл. Трава под ногами была высокой и жёсткой, стебли хлестали по коленям, оставляя на джинсах влажные полосы. Запах полыни и сухой земли смешивался с моим запахом пота, бензина и пороха, который пропитал одежду за все эти дни.

Лес встретил меня не сыростью тропиков, а привычной для этих мест сухостью соснового бора, перемешанного с лиственным разнотравьем. Как только я пересёк невидимую границу, солнце перестало жечь затылок, но воздух не перестал быть влажным, а просто стал другим, сменив текстуру запахов, наполнился нотками нагретой хвои, сухой коры и той особенной прели, что бывает в местах, где листва падает и гниёт годами. Деревья здесь стояли с промежутками, образуя редкий полог, через который солнце пробивалось бы без труда, вот только сейчас стремительно наступала ночь.

Вокруг меня вздымались стволы сосен — короткохвойных, с корой, нарезанной на глубокие чешуйчатые пластины, и виргинских, чьи изогнутые ветви тянулись к небу, переплетаясь с кронами дубов. Дубы здесь тоже встречались: белые с серебристой корой, красные с гладкими, почти чёрными стволами в нижней части, каштанолистные с глубокими трещинами, уходящими в самую сердцевину. Между ними теснились и другие серые, ребристые стволы неизвестных мне деревьев, которые тоже уходили вверх, теряясь в листве, что ещё не начала желтеть, но уже потеряла ту яркую летнюю зелень.

Под ногами хрустели сосновые иглы, смешанные с жёлудями и орехами. Почва тут была плотной и каменистой, а сквозь слой хвои и листьев то и дело проглядывали серые камни, нагретые за день и теперь отдававшие тепло в вечерний воздух. Кое-где, в ложбинках, где скапливалась влага, темнели пятна ярко-зелёного мха, неестественно яркого, — такие места я обходил стороной, помня, что змеи любят прохладу и сырость. Высоко над головой перекликались птицы, а внизу, в подлеске, шуршало что-то мелкое — может, белка, может, мышь-полёвка, а может, змея. Кустарник здесь местами мешал и очень, он цеплялся за одежду, не желая отпускать.

Америка — страна контрастов… Не джунгли, а практически лес средней полосы. Тиммейт объяснил мне, что я нахожусь на старых, сглаженных временем горах, поросших лесом. Этот лес помнил индейцев и первых поселенцев, и тех, кто вырубал его под корень, чтобы потом высадить заново.

Я остановился на минуту, прислушиваясь. Лес был полон звуков, но ничего опасного для меня.

— Четвёртый, — снова заговорил Тиммейт. — Твоя частота сердечных сокращений — сто двадцать ударов в минуту. Это выше нормы. Рекомендую сделать привал.

— Не сейчас, — ответил я, делая первый шаг в глубь леса. — Дай мне хотя бы пару километров. Потом отдохну.

— Принято. Но напоминаю: тут водятся змеи. У тебя в аптечке есть противоядие?

— Нет.

— Тогда старайся не наступать на них в темноте. И смотри под ноги. — произнёс он очевидное.

Я усмехнулся и снова двинулся вперёд, раздвигая ветки руками. Змея — это конечно опасно, но не так опасно, как ПФМ-1 «Лепесток», а этот лес тянулся на сотни километров, чем тут ещё заниматься, кроме как смотреть под ноги?

Я шёл, и мысли в голове постепенно успокаивались, превращаясь в ровный, размеренный гул. Восемь дней. Восемь дней пешком, чтобы выйти к Миссисипи. Дальше должно пойти быстрее по маршруту: Канада, Аляска, дом. Если, конечно, я не сдохну здесь, в этих лесах, от укуса змеи, от пули очередного охотника или просто от какой-нибудь лихорадки.

Я шёл, думая, что восемьдесят километров в сутки — это нормально, и надеясь, что Тиммейт не ошибся в своих расчётах. Сколько он там ни отвёл, восемьдесят один процент. Не так уж и плохо для игры, где ставка — твоя жизнь.

Я перешагнул через упавшее дерево, покрытое мхом, и встал, понимая, что мой глаз уже едва различает дорогу, а тело накрывает первая вечерняя прохлада.

Мой взгляд тонул в тремительно наступающем мраке и я остановился на небольшой поляне, на практически ровном пятачке, окружённом с трёх сторон дубами, а с четвёртой — заваленным упавшим клёном, чьи корни торчали из земли, как пальцы утопленника. Здесь было сухо, ветки над головой не смыкались плотно, оставляя просвет для дыма, а земля под ногами была плотной, без всяких следов и каких-либо нор.

Я скинул рюкзак, прислонил его к стволу и огляделся.

Вокруг лежало то, что в лесу всегда лежит, пока не придёт человек с холодом в спине и мыслью о тепле. Ветки, сухие и влажные, валежник, палки, щепки, кора, отставшая от стволов, и шишки, которых здесь было столько, что хватило бы на десяток костров. Я начал собирать быстро, методично, как учили: сначала растопку — то, что разгорится от первой искры, потом хворост — то, что заставит огонь жить, потом дрова — то, что даст тепло на всю ночь.