Супергерои для грустных - Бевз Иван. Страница 3

Придя на урок литературы, я попытался донести свою точку зрения до незаменимой никем Марь-Гаврилны. Марь-Гаврилна, придумавшая специально для уроков литературы себе роговые очки и пиджак шоколадного цвета, восприняла мои воззрения холодно.

– Бевз. Я не знаю, что ты там себе напридумал. Но от того, чтобы учить стихи, ты избавлен не будешь.

Дальше шла маловоодушевляющая речь о том, что поэзия необходима современному человеку для воспитания в себе нравственности, особенно Пушкин и Фет. Что она не дает душе лениться, укрепляет неокрепший ум, тренирует память, особенно Тютчев с Некрасовым. Пытка отскакиванием от зубов продолжилась, к ней добавились сочинения. Теперь нужно было не только учить, но еще и подробно описывать, что хотел сказать автор. Или, точнее, что мы своим неокрепшим умом смогли понять из того, что автор хотел.

Чего же тут понимать? Человеку нужна была рифма к слову «мгновенье». Он посидел, почесал бакенбарды и такой: «Виденье!» Осталось придумать, чем заполнить пространство между. И так далее. Вполне обоснованно я упрекал поэтов за неоправданные объемы, за непонимание целевой аудитории, то есть нас, школьников-миллениалов. И вообще, что за выбор слов, что за неактуальные мотивы: ум-честь-совесть-отчизна-любовь, так никуда не годится, вот бы про роботов, космос или динозавров! Фигушки. Ни одного робота на всю русскую поэзию.

Моя критика встречала цензуру со стороны Марь-Гаврилны. Красной ручкой она требовала: «Не отклоняйся от темы!» и «Чем критиковать великих, лучше б обогащал собственный словарный запас!» Я старался быть конструктивнее и мягко предлагал Есенину варианты рифм. Писал: «Видно, что поэт старался, хорошо начал, но недотянул. Вот тут: „Белая береза // Под моим окном // Принакрылась снегом…“ Но почему „точно серебром“? Это же так очевидно, так невыразительно и банально! А еще, говорят, бунтарь! Лучше так: „Принакрылась снегом // Как велоцираптор“. И сразу стихотворение начинает играть новыми красками…»

Из-за Есенина моих родителей вызвали в школу. Им сказали: «Мало того что пишет как курица лапой… Так еще и фантазия воспаленная». Родители раздражились и ограничили мои передвижения комнатой, без права доступа к телевизору. Без телевизора мне приходилось сутками напролет пялиться в розовую стену обоев и воображать, что это портал в иную реальность. Стена обоев с этой задачей плохо справлялась. При попытке перемотать это вялое зрелище часы командира давали сбой и искрились. Даже он был бессилен против запретов родителей. Так я познал Наказание.

Моя тяга к истине уперлась в бульдозер школьного обскурантизма, и я покорился. В конце концов, понял я, раз мерило моего успеха в жизни – пятерки, то надо их добывать, как добывают пропитание в джунглях, наплевав на этику и мораль. В наших джунглях пятерки дают не за истину, а за верно подобранные клише. Автор мертв, как бы намекала учительница своим прицелом из-под очков, и об авторе либо хорошо, либо доставай виновато дневник.

Итак, чтобы клише выходили убедительнее и в то же время изящней, чтоб мой словарный запас обогащался, как планета Уран, я брал Красную книгу слов, толковый словарь имени Ожегова, доставал оттуда наиболее краснозвучащие глоссы и кидал их в свои сочинения, как уголь в паровозную топку: вот вам топос и деймос, получайте аллитерацию, перипетию, анапест! Свои работы я тестировал на фокус-группе родителей. Выяснилось, что мама при прочтении раздувается от гордости, как воздушный шар, а папа, наоборот, съеживается от скептицизма.

– Для красного словца, – говорил он, – не пожалеешь и отца! Нас обвинят в помогательстве. Анапесты не годятся. Пиши простей!

Он был действительно прав, мои сочинения выходили чрезмерно талантливыми, а в школе, то есть на этом заводе по производству посредственностей, не допускалось и искры таланта.

Я пытался вернуться к примитивной форме письма и брал в руки «Эрику», уже почти забытую подругу дней моих суровых.

Родители, мои первые читатели и мудрые критики, воротили нос: грубая стилизация, унылая пародия на былые шедевры, автор исписался и пр.

За упражнениями и поиском собственного стиля я провел немало часов. Командир Флэш Форвард стоял надо мной в эти моменты и силился как-то помочь, ускорить прогресс, но мы оба знали: мастерство рождается лишь в непосредственно переживаемом опыте. Никаких перемоток вперед. Только медленное и непримиримое сейчас.

Спустя пару недель, изрядно состарившись, я придумал способ, как щедро удобрять свои тексты наивностью рассуждений, свойственных моему поколению, заводить в тупик логику, нарочно ошибаться так, чтобы это казалось естественным. И в то же время попадать в самый нерв. Я сделался магистром сочинений по литературе, я научился писать их вслепую, по любому произведению, не глядя в оригинал. Тогда Марь-Гаврилна снова вызвала родителей в школу.

– Уж не знаю, что вы с ним сделали. Но ваш мальчик… Стал так четко формулировать мысли… Может ведь, когда хочет!

Родители приняли за меня похвалу. А я действительно мог и хотел, мне уже не нужна была Красная книга Ожегова, все слова были во мне, и я расточал их, как махараджа рупии, из-под моего куриного почерка они выходили гладкими предложениями. Меня ставили в пример другим детям. Отправляли на олимпиады по литературе. Называли вундеркиндом. Просили списать.

Однако фоновое расширение Вселенной и скачки́ во времени вместе с командиром Флэш Форвардом постепенно сказывались на моем внимании. Я вяз в мелочах, забывал важное, становился рассеян, поздно засыпал и сутулился. Однажды, вылезая из очередного приключения с роботами и динозаврами, я случайно пропустил большую часть школьной жизни и обнаружил, что мне уже вот-вот шестнадцать и скоро последний звонок. На повзрослевшем лице я разглядел густую апатию ко всему и прыщи. За прошедшее время никаких иных суперсил во мне не открылось, новых друзей и интересов у меня не возникло, по всем «негуманитарным» предметам в дневнике проросли едкие тройки.

У меня появился личный компьютер «Пентиум-три», а «Эрику» родители выкинули из соображений лишнего хлама. Из спального Бирюлева мы переехали в бушующий центр столицы. Школа катилась к обрыву в более-менее взрослую жизнь. Ощущение колоссальности стихло, будни были оккупированы подготовкой к экзаменам, репетиторами, олимпиадами. Родители говорили, что нельзя бесконечно сбегать от себя в субпространственные коридоры.

– Надо жить, дядя Ваня, надо работать, – вольно цитировала Чехова мама.

Надо было встретиться с реальностью, как Пушкин встретился с Дантесом у Черной речки. Жить, а не перематывать пленку кассеты. Я пытался. Я учился, шатался, вливался в компании, выливался в другие, пил, курил, зубрил, брил едва наметившиеся усы, дрался, падал, влюблялся, дерзил старшим, наставлял младших, клеил жвачки под парту, я перепробовал всякого. Я был как все непростительно долгое время – целых две недели. Но уроки и прогулы уроков были как ксерокопированные, лица и улицы ничем друг от друга не отличались, литературные сочинения утратили былой азарт, в один момент стало западло даже поднимать свое тело с кровати. Как сказал один персонаж из сериала про мафию, it’s like just the fuckin’ regularness of life is too fuckin’ hard for me, Tony. Невыносимая постоянность гребаного бытия.

Я поднял руку с часами. Отправимся в приключение, командир, последний разок? Ненадолго, лет на шестнадцать? Грустный мужчина в серебристом трико и пилотных очках сказал мне:

– Ты уверен? Назад дороги не будет.

Ее и не было никогда, этой дороги.

Самый быстрый охранник в мире

На перекрестке Большого Факельного и Солженицына – ночь. Охранник супермаркета «Магнолия» в белой рубашке выходит подышать кислородом, прохладным и майским. Он не курит, как-то не сформировалось привычки, но положен же перерыв. Посетителей все равно нет. У него борода, тридцать пять с лишним лет за плечами и будущее без особых примет. Кем видите себя в будущем, господин охранник? Куда пойдете после супермаркета? Вверх по карьере? Или на заслуженный отдых, домой? Аллах его знает!