Вкус «изабеллы» - Муленко Александр. Страница 15

– Зато, пишите, есть Будкович Ефим Антонович – зубопротезный врач из второго механического цеха, – поведала женщина, изучавшая списки интеллигенции. – Ага-га-га! Нашла, наконец-то. Ефим Захарович Гудкевич… Это тот, кто вам нужен. Он – производитель электромонтажных работ в управлении главного энергетика.

– Да-а, – заорал Капуста. – Это он оборвал в подвале все последние провода.

Вадим Петрович стремительным росчерком записал на клочке бумаги табельный номер и цех невинного человека и подытожил: – Заточковал!

Бумага порвалась, не выдержав напора его карандаша.

– Ишь ты, какой коварный еврей оказался… А говорил, что Гудкович!

– Уволим, как только будет приказ по комбинату.

Рассказ одиннадцатый. Русский русскому помоги

– Фома Антонович, как быть? – спросил Капуста при дозвоне у Сараева.

Ему не терпелось доложить начальнику охраны о том, что творилось за воротами транспортной проходной.

– Что случилось?

– Бешеный день, Фома Антонович. Сначала было приехал Москаленко и напряг всю нашу теплушку, а сейчас какие-то акселераты под окнами отмудохали того машиниста, из-за которого весь сыр и бор.

– Кротова что ли?

– Кротова.

– Разве он ещё там?

– Избитый.

– Это дети Гвоздя отводят души во время поминок.

– С ними развесёлые девки и, похоже, боксёр.

– Он – чемпион Европы.

– Это – тот самый мальчишка, о котором писала пресса?

– Сидите на месте, Вадим, и не мешайтесь. Это – не наше дело.

– Может быть, нужно опять вызвать милицию?

– Так сильно бьют?

– Как своего ишака.

– Не нужно.

– Было бы сказано, Фома Антонович, да только жалко мне этого машиниста – убьют ведь.

– Ты его знаешь?

– Не знаю, но он – человек.

– Это – жулик. Кротов сегодня вырыл кабель, принадлежавший Гвоздю. Мы всё уже узнали.

– Тогда понятно. Он тоже работник нашего комбината?

– Кротов?

– Да, Кротов.

– По нашим анкетам это – не работник. Когда мы проливали в Афгане кровь за нашу правду, он угробил машину, меняя на водку ворованные дрова. Кротов – бывший дисбатовец и мерзавец. Менты его ловят уже четыре года да не впрок. Он – богатый и скользкий, словно карась в рукомойнике, повсюду у гада денежные подвязки. Этот самый Кротов был на короткой ноге с Дубровченко.

– У старого коммуняки, у Дубровченко, он ходил в авторитете?

– Они отмывали на пару деньги из областного бюджета, выделяемые пенсионерам для садоводства. Проводили как будто трубопровод, а на деле – навеки разорили последнюю мелиорацию совхоза.

– А его напарник Гудкевич – тоже вор?

– Гудкович? Он тоже – вор! А что – евреи не воры? Ещё какие! И розенберги, и березовские, и гусинские, и вся их Государственная дума. Эти жулики дадут любому Дубровченке фору один к десяти – страну украли. Только вы зря искали Гудковича в отделе кадров.

– Я думал, что он корпоративный работник.

– Гудкович – нарушитель пропускного режима. Что ещё за окошком?

– Пацаны уезжают.

– А Кротов ещё живой?

– Он вытирает разбитую морду… Шеф, а шеф! Вы ещё на линии? Появился Гудкевич. Он идёт со стороны прокатного цеха.

– Гудкович, – поправил его начальник. – Пятнадцать процентов премии за его поимку.

На этом Фома Антонович закончил беседу с Вадимом и бросил телефонную трубку на аппарат. Его ожидала нелёгкая планёрка в директорате, на которую опаздывать было страшно.

Слушая этот сторонний разговор, Кузьма Сорокин вспомнил Ивана Кротова и ту далёкую ночь, когда они на пару везли дрова по горной дороге для отопления палаток, в которых зимовали военные строители его «сорокинской» вшивой роты. Кротовский грузовик скользил и временами скатывался на встречную колею, его мотор перегревался, машину тянуло вниз, и приходилось брать разгон не единожды, чтобы преодолевать перевалы. На одном затяжном подъёме навстречу им появилась колонна тяжёлых машин, сопровождавших на боевое дежурство ракету стратегического назначения. Опрокинутый её авангардом кротовский грузовик оказался в кювете. Иван и Кузьма попались в лапы конвою. Избитые прикладами приятели пешими возвращались по домам и кашляли, надрываясь до хрипоты, отхаркивая свежую кровь из лёгких. О дальнейшей судьбе Ивана Кротова Сорокин прочитал из армейской газеты, лёжа в военном госпитале с больными лёгкими, и чувство стыдливой благодарности другу мучило его много лет. По рассказам, доходившим оттуда, из-за решёток, Сорока узнал, что Иван устоял на всех допросах и взял вину на себя, не упомянув имени товарища, сидевшего с ним в кабине, не потянул его за собою в дисциплинарный батальон, про службу в котором ходили страшные слухи. Но эта язва памяти зарубцевалась в душе у Кузьмы, как и все остальные болячки. Только кольнуло под дых, когда он сегодня увидел, как схватился за голову седой человек, выбираясь на коленях из траншеи, вырытой в поиске меди, как он согнулся пополам в мучительном кашле – точно так же, как и много лет назад, когда сапог конвоира попал ему в отросток грудины. Но эта минутная слабость у Кузьмы прошла, когда раздался приказ Вадима:

– Мы видим нарушителя корпоративной дисциплины! Начальник теплушки показал на Гудковича, надевающего телогрейку, переброшенную Иваном через забор. – Эта наша зарплата! – и караул послушно покинул сторожку.

Возникший при этом сквозняк оторвал от стены идейный агитационный плакат с изображением кровожадного еврея и выбросил эту бумагу далеко за двери вслед за охраной, озадаченной поимкой врага. Сорокин захотел ухватить плакат на лету и вернуть его в сторожку, да ветер оказался проворнее вчерашнего симулянта, и мелованная бумага, развернувшись, словно воздушный змей, понеслась в сторону города – догонять избитого человека. По дороге она упала в лужу. Жестокий рисунок раскис и растворился вместе с криком о помощи: «Русский русскому помоги, иначе ты будешь следующим». Иван Иванович Кротов окунулся в ночную тьму…

Рассказ двенадцатый. Горячий плац

Душа барахталась в сетке человеческих нервов. Гудела, как музыкальный инструмент, расстроенный непрошеными гостями. Клубилась около липкого тела облаком, желая освободиться от плоти и умчаться в такие выси, где нет артистов, рвущих до боли. Иван Иванович Кротов умирал. Фальшивые аккорды мешали ему грезить, разбивая гармонию созерцания вечности, вызванную действием анестезирующих препаратов. Оживающая на время плоть стонала о продолжительности страданий, а запутавшаяся в ней душа упрекала её в живучести. Две половины одного существа бранились между собою, обвиняя друг друга в немилосердии. Но всё же ветреный холод подкрался к постели больного к умиротворению сторон.

Природа сыграла на руку смерти. Был пасмурный день. Мгла висела над миром. Из-под палки, не одеялом, а простынёй покрывая остывшую землю (так укрывают в морге покойника, кое-как, ненадёжно), падал нечистый снег. Казалось, что он несётся не с неба, а с ближних крыш – колючий, мелкий, словно абразив из пескоструйного аппарата, обдирая пожухшие краски вчерашней осени – последние, цепкие листочки карагачей. Иссохшие как в гербарии, они оторвались и понеслись по асфальтированному покрытию городских тротуаров, подметая до чёрного блеска остекленевшие лужи… Ударил морозец. Домашнее тепло потянулось в приоткрытые форточки помещений. Душа у Ивана отклеилась от липкого тела и, подхваченная потоком, стала свободной. Ей оставалось витать над землёю три дня, если покойного не похоронят оперативно.

Любовь это – богатство, не подверженное дефолту. Расчётливый в подлом рыночном времени добытчик и скряга Кротов ни разу в жизни не изменил супруге, даже не думал об этом. Он был любим и любил её одну. Уже по самый гроб жизни Иван Иванович остался нежным мужем своей Алёны в благодарность за красоту, нерастраченную напрасно в юности на других.

Когда его провожали на воинскую службу, цвели деревья. Был месяц май. Команда, в которой числился Кротов, ждала покупателя много дней. Съели всё, что взято в дорогу. Двое товарищей под честное слово отпросились у дежурного офицера в город за газировкой и не вернулись. В оправдание дезертирства их родные растрезвонили по району, что на областной пересылке вышла задержка с отправлением новобранцев к месту прохождения службы – не кормят. Мамашки, услышав об этом, собрали баулы с едой и поспешили к военкомату. Строгий отец никогда не баловал Ивана жалостью. Он не помчался на свидание с сыном, даже денег ему не передал – была такая возможность. Завтрашний день зависел от урожая.