Танковая диверсия - Тамоников Александр Александрович. Страница 3

– Что за машина, конспиратор? – серьезно спросил Шелестов, бросая на кровать свой чемодан.

– Из Наркомпроса, – усмехнулся Виктор. – Числится на ремонте, а Сеня подрабатывает по вечерам, пользуясь тем, что начальство проверить состояние ремонта не может. Квартира чистая. Хозяйка переехала в деревню к новому сожителю и квартиру сдает. Этот доход она, конечно же, пытается держать в тайне, так что ссориться с нами не будет. И мешать тоже. До проходной завода отсюда пятнадцать минут.

Оперативники осматривались в чистой уютной двухкомнатной квартире. Шелестов достал из чемодана и повесил расправляться свою военную форму. Он единственный, кому предстояло действовать и работать официально, как руководителю особой оперативной группы Главного управления НКВД. Трое его подчиненных должны были заниматься оперативными разработками, поэтому даже видеться публично с Шелестовым им было нежелательно. Даже входить в эту квартиру им предстояло через «черный» вход. Шелестову сегодня же нужно было устроиться в гостиницу заводоуправления. А до этого нужно было успеть многое оговорить. В поезде обсуждать дела группы было нельзя, да и ехали оперативники в Нижний Тагил как незнакомые друг с другом люди, на местах в разных частях вагона.

– Ну что, как в городе обстановка? – спросил Шелестов, когда оперативники расселись рядом с ним на стульях и диване.

– Обычная, – скупо отозвался Буторин. – Обычный город, Урал. Заводское население. И живет под девизом «Все для фронта, все для победы». Милиции на улицах почти не видно, но и правонарушений и уличной преступности здесь маловато. Рестораны есть, но публика не столичная, не роскошествует. Людей на улице по вечерам, как вы заметили, почти нет. Устают на заводах и фабриках. Не до гуляний под луной. По утрам на проходной на завод идут много женщин и подростков. Старых рабочих пенсионного возраста много. Перевозки, склады, полигоны охраняет часть НКВД. Территорию завода, производство – местная ВОХР.

– Начальник? – сразу спросил Коган, оторвавшись от кружки с горячим чаем.

– Начальник заводской ВОХР бывший капитан-конвойник Гоголев. Мужик толковый, служака, но оперативной хватки не имеет.

– Ну, его дело чисто охрана, – пожал плечами Сосновский, который сидел возле радиоприемника и покручивал ручку настройки, пытаясь найти какую-нибудь местную станцию. – Интереснее личность куратора завода от местного управления НКВД. С этим нам обязательно надо познакомиться.

– Сложная личность, – сдержал улыбку Буторин, увидев, что товарищи вместе с Шелестовым уставились на него удивленно. Виктор успел навести справки и об этом человеке.

– Поясни, – попросил Шелестов.

– Ну, как вам сказать, – Буторин в задумчивости провел несколько раз ладонью по седому ежику волос. – Знаете, есть люди в органах, которые служат Родине, народу, а есть такие, которые служат начальству. Так вот этот Громов из второй категории.

Шелестов молча кивнул. Он знал, что Виктор Алексеевич, бывший сотрудник разведотдела, с его-то опытом и талантами не подведет и подготовит для группы всю информацию, которую только можно успеть получить за пару дней. Ребята в его группе были действительно талантливые, поэтому и разглядел их в свое время Платов, доложил Берии. А потом с разрешения всесильного наркома организовал Особую оперативную группу Главного управления НКВД, которая подчинялась только самому Платову и Берии. Дела, по которым и самому Шелестову, и Буторину, Когану, Сосновскому грозила высшая мера, были приостановлены, а потом и совсем закрыты. Да и сфабрикованы они были по навету прислужников наркома Ежова, завистников, карьеристов, расчищавших себе путь к власти и не считавшихся с интересами страны и органов. Буторин и сам Шелестов до ареста работали в разведотделе, Коган следователем особого отдела НКВД, а Сосновский до ареста – сотрудником загранразведки. Был отозван из Германии.

– Завтра я встречусь с Громовым, – закуривая, сказал Шелестов. – Посмотрим, что у него есть в активе, какие предположения, подозрения и факты. Удалять его с завода глупо – он многое знает и многих знает. Вопрос только в том, какие он делает выводы. А на его московское начальство у нас есть свое. Думаю, Платов там все решит, и нам дадут нормально работать. Вы работаете на основании документов главка министерства танковой промышленности. Документы НКВД использовать только в крайнем случае…

– Мне кажется, – усмехнулся Коган, – что многие и так поймут, что мы из органов, а не из главка. Какие мы инженеры!

– Тут тоже такие есть, – возразил Буторин. – И визитеры из Главка. Несмотря на дипломы! Так что, я думаю, ситуация для местных производственников привычная.

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Есть на производстве люди, которым важно дело. Вот на них и будем опираться. Рядовые инженеры, я думаю, имеют представление об истинных причинах сбоев и брака. Поверят нам, что мы искренне хотим помочь, а не просто назначить виновных и уехать за орденами, тогда и толк будет… Виктор, займись охраной, режимом на предприятии, раз уж ты в курсе того, как тут система построена. Когану задание по специальности – документация. Борис, займись бумагами, договорами, поставками, технологическими картами. Если есть нарушение технологических процессов, то сверить с требованиями удастся. А дальше будет понятно, кто имел доступ и кто мог что-то нарушить в технологии.

– На мне личные дела? – вскинул брови Сосновский.

– Да, на тебе люди, Миша, – согласился Шелестов. – Присмотрись, знакомься, постарайся найти мотивировку. А вдруг тут не вредительство, а желание выслужиться, карьеру сделать. Человек здесь, в цехах, может решить, что там на передовой не разберутся, почему вдруг такие потери в танках. Он, может, и не враг, а просто боится срывать план выпуска продукции. Некачественная броневая сталь, а он решит, что там не поймут. Вдруг эта партия стали проскочит?

…Территория завода встретила Шелестова густым от угольной пыли и жара мартенов воздухом. Пыхтя паром, по территории проходили то и дело маневровые паровозы, проезжали грузовые автомашины. Шум, грохот, шипение пара – все это не воспринималось как мирная жизнь завода в глубоком тылу. Даже здесь этот заводской производственный шум ощущался металлическим дыханием войны. Максим шел по территории завода, глядя, как справа и слева вздымаются в жарком мареве силуэты корпусов танкового завода – необъятного, как целый город, изрыгающего из своих труб черный жирный дым, застилавший низкое небо. Звуки порой были оглушительны: грохот прессов из открытых огромных ворот, лязг железа, скрежет крановых колес, скрип тросов. Все это сливалось в непрерывный гул огромного производства, не умолкающий ни днем ни ночью.

Кабинет майора Громова, оперуполномоченного областного управления НКВД, курирующего танкостроительный завод, располагался в административной «белой» части производственной территории, но даже здесь сквозь запертые окна просачивался назойливый вибрирующий гул. Шелестов, стряхнув пыль с фуражки и рукавов гимнастерки, окинул взглядом комнату. Узкая, как пенал, с голыми стенами стандартного синего цвета. Главными украшениями служили, конечно, портрет Сталина, висевший прямо над головой хозяина кабинета, и большой, с полный ватманский лист план-график выпуска цеха бронекорпусов, испещренный красными флажками и пометками. Пахло куревом, дешевым одеколоном и сухой пылью, которая пробивалась сквозь щели оконной рамы в кабинет.

Сам хозяин кабинета, майор Громов, поднялся навстречу неспешно, с видом человека, обремененного огромной, но хорошо ему известной тайной. Это был мужчина лет сорока пяти, плотный, коренастый, с короткой, будто из пакли сделанной шевелюрой и плоским бесстрастным лицом. Его маленькие, очень светлые глаза смотрели из-под тяжелых век оценивающе и устало. Рукопожатие было сухое и крепкое. На нем была идеально отутюженная гимнастерка без единого знака отличия, кроме майорских шпал в петлицах – типичная манера «особиста», не желающего выделяться в толпе. Но в этой нарочитой невыразительности чувствовалась абсолютная уверенность в своей силе и праве.