Высшее общество (СИ) - Хай Алекс. Страница 2

— Давайте возьмём его на карандаш, — кивнул Ковалёв. — Если говорить об Алмазной комнате, то нельзя не включить диадемы императриц и великих княгинь. Их несколько, так что предлагаю включить самые выдающиеся.

Мы с отцом переглянулись. Кажется, оба мыслили в одном направлении.

— Диадема Марии Фёдоровны с розовым бриллиантом, — сказал Василий. — Кокошник начала девятнадцатого века, мощный защитный артефакт. Розовый бриллиант в тринадцать с лишним карат. Была частью венчального набора невест императорского дома…

— Тогда ещё нужна диадема с колосьями, — добавил Осипов. — Работа братьев Дюваль. Лавровые листья, колосья, цветной сапфир в центре. Не артефакт, но чертовски хороша!

Мы все дружно закивали. И правда, шедевр.

Ковалёв продолжал перечислять:

— Большая сапфировая диадема — предположительно тоже Дювали. Большая бриллиантовая Яна Готтлиба. Диадема «Русская красавица» Болина, из платины, бриллиантов и жемчуга. Редкий пример столь мощного усиливающего артефакта… И Владимирская тиара — тоже Болин, пятнадцать бриллиантовых колец с жемчужными подвесками…

— Предлагаю тогда и «водный» гарнитур Марии Фёдоровны, — Василий добавлял пункты. — Жемчужная диадема, браслет с двадцатикаратным сапфиром, ожерелье, две броши. Полный комплект артефактов для водной стихии.

— Брошь «Зелёная королева», — я вспомнил камень, который видел ещё в прошлой жизни. — Колумбийский изумруд в сто тридцать шесть карат, огранённый таблицей. Камень величайшей мощи.

— И турмалин в форме виноградной грозди, — добавил Осипов. — Уникальный природный образец…

Мы переглянулись — четверо мастеров, для которых каждый из этих предметов был не просто музейным экспонатом, а живой историей, смыслом жизни.

— Это — императорские драгоценности, — сказал я. — Они обязательны, я это понимаю. Но если выставка будет состоять только из корон и диадем, мы покажем богатство императорской семьи, а не мастерство и историю. Нужно смотреть шире.

Осипов с интересом взглянул на меня.

— Что вы предлагаете, Александр Васильевич?

— Вспомнить о традиционных техниках, — улыбнулся я. — Филигрань, зернь, финифть. Россия славилась ими веками. Если мы не покажем эти техники — покажем только вершину горы, без корней.

Ковалёв кивал, делая пометки.

— Согласен. Нужно добыть несколько лучших образцов каждой техники из музейных фондов. Новгородская скань, ростовская финифть, древнерусская зернь.

— И наши российские камни, — подхватил Василий, и его глаза загорелись азартом. — Империя славится самоцветами, которые больше почти нигде в мире не встречаются. Уральские александрит, демантоид, фенакит, изумруды…

— И кыштымская бирюза, — добавил Осипов. — И малахит, яшма, змеевик, родонит… Камнерезное искусство Урала — отдельная тема для выставки. Вазы, чаши, шкатулки из цельных кусков малахита. Колоннады Малахитового зала здесь, в Зимнем, — лучшее тому доказательство.

— И русский жемчуг! — Осипов поднял палец, и его голос приобрёл особую теплоту. — Наши северные губернии всегда славились жемчугом. Техника «крытья», головные уборы, которые весили несколько килограммов…

Старик помолчал, потом добавил, уже тише:

— В семнадцатом веке были такие роскошные кокошники… В восемнадцатом-девятнадцатом — виртуозные серьги: банты, букеты, бабочки из жемчуга. Это — наша национальная гордость. Мы должны показать её гостям из Поднебесной!

— Согласен, — кивнул Ковалёв. — Пусть это и не совсем ювелирное искусство, да и жемчуг — материал неартефактный. Но обойти вниманием его нельзя.

— Можно включить и бытовые предметы, — Василий перешёл к следующему пункту. — Императорский серебряный чайный сервиз с инкрустацией, расписные табакерки, каминные и карманные часы… Предметы повседневной роскоши, показывающие, что мастерство пронизывало всю жизнь, а не только парадные залы.

— И современные работы, — добавил я. — Не только конкурсные. Дюваль, Осипов, наши коллеги. Покажем, что традиции сохранились и по сей день.

Климов, который молча записывал всё это время, поднял голову.

— Господа, у меня уже тридцать семь позиций. И, судя по вашему энтузиазму, это только начало.

— Пятьдесят минимум, — напомнил Ковалёв. — Лучше иметь запас и отобрать лучшее, чем судорожно искать экспонаты в последний момент.

Следующие два часа мы провели за составлением списка — подробного, с описаниями, датировками, местами хранения и логистическими пометками.

Яйца Фаберже вошли в список отдельным блоком. Я предложил семь — самые знаковые: «Курочка» — первое яйцо, с которого всё началось, «Ренессанс», «Бутон розы», «Воскресение Христово», «Коронационное», «Ландыши» и яйцо-часы «Петушок». Осипов добавил восьмое — «Транссибирскую магистраль», за инженерную виртуозность механизма.

— И миниатюрные копии императорских регалий, — вспомнил я. — Те, что были представлены на Всемирной выставке в Париже в тысяча девятисотом году. Прадед тогда выставил их вне конкурса, поскольку сам был членом жюри. Успех был ошеломляющим.

Василий посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь такие подробности, Саша?

Кхм, ну как сказать… Я хорошо помню, как сам над ними работал и как вёз в Париж. И какой ажиотаж поднялся вокруг этих миниатюрных изделий…

— Семейный архив, — ответил я с невинной улыбкой.

Перед глазами вспыли давние воспоминания. Парижский павильон, толпы восхищённых посетителей, Бушерон и Лалик за судейским столом… Жара, шампанское и ощущение небывалого триумфа…

К концу третьего часа список насчитывал шестьдесят три позиции. Климов аккуратно переписал его набело — в трёх экземплярах: для Баранова, для комиссии и для архива.

— Окончательный список будет готов после предварительного осмотра экспонатов. Некоторые вещи нужно увидеть вживую, прежде чем включать в экспозицию. Каталожные описания не передают состояния предмета, а времени на реставрацию у нас сейчас не будет.

— Согласен, — кивнул Осипов. — Предлагаю назначить выезды: Бриллиантовая палата — послезавтра, Эрмитаж — через три дня. В частные коллекции — по мере договорённости.

— Принято, — Климов закрыл папку. — Господа, благодарю за продуктивную работу. Я передам список его сиятельству сегодня вечером.

Мы поднялись. Три часа за столом — а казалось, прошло двадцать минут — до того мы увлеклись работой. Когда мастера обсуждают любимое дело, всё теряет значение, и даже время.

На выходе Осипов тронул меня за локоть.

— Александр Васильевич, — произнёс он. — Вы удивительно хорошо знаете историю нашего ремесла. Для молодого человека — необычайно хорошо. Позвольте старику полюбопытствовать: откуда?

Я посмотрел в его глаза — выцветшие, но всё ещё цепкие.

— Наша семья бережно хранит память о предках, — ответил я. — Каждое поколение передаёт следующему не только мастерство, но и знания. Истории, записи, воспоминания. Мой прапрадед оставил подробнейшие архивы. Я изучал их с юности.

Осипов кивнул.

— Архивы, — повторил он. — Что ж, должен ответственно заявить, что вашему отцу невероятно повезло с наследником. Продолжать семейное дело с таким рвением… Что может быть лучше для мастера?

Он и пошёл к выходу, опираясь на трость. Я смотрел ему вслед и размышлял. Осипов — единственный человек на свете, который, кажется, что-то во мне почувствовал. Наверняка он даже сам не мог дать этому название. Но чувствовал интуицией мастера, который давно научился видеть то, что скрыто от обычных глаз.

Василий уехал домой — у него была назначена встреча с Ворониным по военному заказу. Я же решил пройтись и взял с собой Штиля.

Петербург вовсю наслаждался летом. Туристы на Дворцовой набережной фотографировали Зимний, река искрилась на солнце, и по ней сновали катера и прогулочные кораблики. На Стрелке Васильевского острова автобусы останавливались у Ростральных колонн. Ветер с залива был тёплым, почти южным — большая редкость для Петербурга. И на небе — ни облачка.

Найти бы лоточника с мороженым… Мне отчего-то страстно захотелось пломбира.