Цвет любви – МЫ - Евдо Анна. Страница 3

Ладная бабёнка, холёная. Глаза мутноватые. Такие обычно называют «с поволокой». Сочная, ловкая, с шустрыми пальцами, которым наверняка без заеданий подчинялись ремни и застёжки ширинок. Подкатила к нему однажды осенью на площадке между этажами, кутаясь в тонкий халат, который порнографически точно обрисовывал фигуру, явно не упакованную в нижнее бельё, и замурлыкала что-то про настройки климат-контроля. Отточенным движением забрала у него сигарету, пососала фильтр и поднесла обратно к его рту. Клим уставился на её полные губы, от которых шестнадцатилетнего пацана нехило так вело. А потом перевёл взгляд на поплывший след от помады на сигарете – и стало противно. Ведь ей было абсолютно всё равно, с кем и где. Он почувствовал себя вещью, которую эта мадам вбила себе в голову заполучить любым способом. Ужасно разозлился тогда. Послал её грубо, пытаясь намеренно задеть побольнее, а потом ловил на себе её странные взгляды. По идее, она должна была хотеть прибить его за отказ, а смотрела как будто с уважением и… неприкрытой завистью. Блондина с глазами кошки, уже прожившей несколько жизней из отмеренных ей девяти.

Клим внезапно замер перед последним лестничным пролётом. Никогда раньше не задумывался, а тут вдруг торкнуло ни с того ни с сего: «В чём, собственно, разница между моей матерью и той соседкой-шалавой? Одна – порядочная замужняя женщина, на второй пробу ставить негде, а как матери – обе одинаковые кукушки».

Он стал постоянно жить с бабушкой с семи лет, как только пошёл в школу. Мать как раз вышла второй раз замуж. Отец Клима сразу после его рождения уехал на север за деньгой и геологической романтикой и больше не вернулся. Нашёл ли он там всё это или нет, да и жив ли вообще, было неизвестно, потому что в подробности развода родителей Клим не вникал, будучи тогда слишком мелким. Став же взрослым, решил, что отношения родителей его не касаются. Отца он не знал, алиментов или дежурных подарков на день рождения от него не получал: скинул человек семечку и исчез, будто ветром сдуло. Хотя так оно лучше, чем, как дружбан Клима Федька получать из года в год по то́му никому не нужной энциклопедии на день рождения и сочинять несуществующие письма от отца сыну, лишь бы побравировать тем, что его-то не бросили.

Отчима же мать оберегала от общения с Климом. Тот не любил детей, много работал и жутко уставал, чтобы ещё в личное свободное время терпеть рядом непослушного, своевольного чужого мальчишку.

Мать навещала их с бабушкой регулярно по воскресеньям до обеда. Благо, не с семи утра. Всегда причёсанная, подкрашенная, в платьях, на которых никогда не возникало ни единой складки, она первым делом пролистывала школьный дневник Клима, проверяла тетради, а затем таскала сына по выставкам и музеям, иногда – и вот такие выходы были ему действительно в радость – водила в цирк или зоопарк.

Однажды он уговорил её сходить в кино. Только ему, второклашке, хотелось посмотреть мультик, а мать категорически отмела эту глупую идею и купила билеты на какую-то унылую говорильню. В итоге Клим уснул, с трудом выдержав полчаса, за что получил выговор от матери и был лишён сладостей. Его не задело ни то, ни другое. Мать воспитывала его каждое воскресенье, выдавая одной порцией всё то, что у его друзей растягивалось на неделю. А магазинные сладости он не любил, как и бабушка. Хотя подкупал ими младших пацанов, заставляя выполнять его поручения, или угощал симпатичных и невредных девочек в школе, а бабуля выставляла их к чаю под тополями с соседками.

Кстати, бабушку тоже не задевали нотации от его матери. Она молча выслушивала замечания и наставления от дочери, убирала в шкатулку выданные на неделю деньги и вручала список малы́х вещей или того, что требовалось к школе. Клим как-то спросил бабушку, зачем она просит у матери одежду для него. Ведь они и сами вдвоём запросто могут пойти и всё купить, к тому же некоторые вещи с осени, например, спокойно можно было донашивать весной. Бабуля взлохматила ему волосы и ответила, что, если в человеке ещё слышен голос совести, не стоит помогать его заглушать. Клим тогда мало что понял, но уточнять не стал, потому что бабушка не была болтушкой. Её слова точно что-то значили, и со временем он их осознавал. Вот и про голос совести уже три года, как бабушка умерла, осознаёт. Во всяком случае, пытается.

До его восемнадцатилетия материнские воскресенья продолжались без пропусков, но не ради неё он на них присутствовал, а ради бабушки, которая редко что-то требовала от внука, но тут была непреклонна. После совершеннолетия он выдохнул и упрямо занимался своими делами, воспринимая визиты матери как некую данность, которая вшита в воскресенье. Раньше она ограничивалась максимум четырьмя часами, но вдруг стала задерживаться, иногда даже дожидаясь возвращения Клима с ночёвки вне дома или спонтанной поездки за город.

После похорон бабушки мать отдала ему свои ключи и подтвердила, что не будет оспаривать завещание, по которому квартира переходила Климу. Личные встречи по воскресеньям заменились телефонными звонками. Всегда звонила она. Клим набирал её сам только в день её рождения. Больше звонить нужды не было: мать не навязывалась, а он привык жить без неё. А на первую годовщину смерти бабули та самая совесть, будь она неладна, неожиданно сподвигла Клима позвонить самому и предложить вместе съездить на кладбище утром. Мать сразу согласилась.

В дороге они молчали. У могилы тоже настроения поговорить не прибавилось. На обратном пути мать пригласила его в кофейню помянуть бабушку блинами. Теперь уже согласился он. Клим оплатил заказ, пока мать доставала кошелёк. Поели быстро, обменявшись ничего не значащими фразами о вкусе кофе и еды. На выходе неловко помялись на прощание, и мать всё-таки воровато тронула его за рукав. Сама вздрогнула от непривычного жеста и попросила подумать, можно ли устраивать такие встречи в кафе раз в неделю, но в удобное для Клима время. Он еле сдержался, чтобы не спросить язвительно, что скажет о таком свободном графике её муж, но бабулин голос в голове, напоминающий о том самом эхе совести, его остановил. И покоя не даёт по сей день, заставляя к концу недели выкраивать час на встречу с матерью.

Клим очнулся от раздумий. Какого хутора?! Гулко хлопнул по шатким перилам, рассердившись на себя за несвоевременные нюни. Перемахивая через ступень, поднялся на нужный этаж и вдавил кнопку закрашенного в цвет стен звонка.

Глава 3

– Трезвонишь так, будто воевать явился!

Дверь бесшумно отворилась, и Клим подзавис под пристальным взглядом двух пар глаз. Соседка-овечка, казалось, усохла до ягнёнка, и лишь пружинистые кудельки остались прежними.

«Кудельки??? Опупеть! Спасибо, бабуль, за стариковский сленг, – подумал Клим, уставившись на усевшегося у порога кота линялого бежевого цвета. Здорового, особенно на фоне лилипутской хозяйки, пушистого… и тоже кучерявого. – Блин! Химку ему, что ли, делают? Не бывает же волнистых котов».

Несуществующий кот спокойно себе существовал и, не мигая, смотрел на чужака.

– Не боись, Климка, не живодёрю. Кот от природы такой. – Старушка удивительно легко сгребла тяжёлую тушу и прижала к груди. – По породе ему полагается каракулевая шёрстка, да, Братишка?

Клим окончательно прифигел: «Походу, мне забил стрелку кудрявый кот Братишка».

– Что за порода? – спросил он ради того, чтобы не стоять идиотом, не зная, что сказать.

– Какой-то рекс [1]. – Бабулька отступила в глубь коридора и замахала Климу, чтобы он заходил. – Полное название не назову, не обессудь. Рекса-то запомнила, потому что знаю такую собачью кличку. У Авроры потом спросим. Она расскажет.

Соседка шустро засеменила в кухню в конце коридора, продолжая говорить: – Дверь захлопни, разувайся, чай будем пить.

Клим собирался быстро выяснить, какие возникли проблемы с его жильцами, а не рассиживаться за чаем в странной компании, но не стоять же в полумраке тесного коридора, крича вслед женщине, исчезнувшей вместе с котом в недрах кухни. Он скинул обувь, оставил на вешалке толстовку и направился на звон кружек.