Я тебя найду - Кобен Харлан. Страница 14

Тут я наклоняю голову набок, услышав некий звук возле моей камеры.

По ночам в блоке частенько шумят, и это ужасно. Это звуки, от которых кровь стынет в жилах, нескончаемые, неизбежные. Ни у кого здесь нет крепкого сна. Многим снятся кошмары, многие кричат. А есть те, кто вообще не ложатся, лишь болтают без умолку сквозь прутья решетки. Они давно перевели свои внутренние часы, чтобы ночами бодрствовать, словно вампиры, а днем отсыпаться. Да и что в этом странного? Что день, что ночь – здесь все одно.

И, разумеется, кто-то из соседей привык, обуреваемый похотью, не прячась мастурбировать.

Но наклонить голову меня заставил совсем иной звук, доносившийся не из чужих камер и не от поста охраны, даже не из крыла общего режима. Этот звук издавала дверь моей камеры.

– Привет.

Меня на миг ослепляет луч фонаря, что, конечно, совсем не круто. Я закрываюсь от луча ладонью и прищуриваюсь.

– Привет.

– Не шевелись, Берроуз.

– Это ты, Курчавый?

– Не рыпайся, говорю.

Уж не знаю, что происходит, но лучше сделать так, как он велит. Заключенных в Бриггсе запирают не на обычные замки: здесь камеры оборудованы электромеханической системой, автоматически блокирующей дверь при захлопывании. Система управляется специальными рычагами в караулке. Хотя такую дверь можно открыть и специальным резервным ключом.

Именно такой сейчас держит Курчавый.

Я ни разу прежде не видел, чтобы он им пользовался.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Я отведу тебя в лазарет.

– Не нужно, – говорю. – Я хорошо себя чувствую.

– Это не тебе решать, – отвечает Курчавый почти что шепотом.

– Ну и кто это решил?

– Росс Самнер подал официальную жалобу.

– И?

– И теперь доктор должен зафиксировать все твои травмы в протоколе.

– Прямо сейчас?

– А ты что, сильно занят? – Он говорит с привычным для него сарказмом, но в голосе слышится напряжение.

– Но ведь час уже поздний.

– Ничего, лечь еще успеешь. Поднимай свою задницу.

Я встаю, не зная, что еще делать.

– Ты не мог бы не светить мне в лицо?

– Шагай давай.

– Почему ты шепчешь?

– Из-за вас с Самнером все крыло и так на ушах. Думаешь, хорошо будет, если все снова пойдет наперекосяк?

Лично я думаю, что он прав, однако в его словах нет уверенности. И все же, какой у меня выбор? Надо идти. Я, конечно, недоволен, но ничего необычного от меня и не требуется. Схожу, повидаю врача, а заодно, может, Самнером полюбуюсь, пока тот отлеживается на больничной койке.

Покинув родной блок, мы шагаем по коридору; издали доносятся крики, резиновыми мячиками отскакивая от бетонных стен. Свет кругом приглушен. В полу видны отражения черных ботинок Курчавого и моих тюремных брезентовых шлепанцев.

Вдруг Курчавый притормаживает. Я тоже.

– Шагай, Берроуз.

– Что?

– Просто иди вперед.

А сам замирает в полушаге от меня. В коридоре, кроме нас, никого. Я оглядываюсь, смотрю на Курчавого: его лицо серее пепла, глаза блестят, а нижняя губа дрожит. Он будто вот-вот разревется.

– Курчавый, все хорошо?

Он не отвечает. Мы проходим блокпост – без охраны. Очень странно. Курчавый отпирает ворота, приложив к ним какой-то брелок. Когда мы оказываемся на Т-образном перекрестке, он берет меня за локоть и ведет в правый коридор.

– Лазарет не там, – замечаю я.

– Сначала ты должен заполнить пару анкет.

Мы идем дальше по коридору, туда, где призрачные звуки тюрьмы растворяются окончательно. Стоит такая тишина, что в ней слышно надсадное дыхание Курчавого. Эта часть тюрьмы мне не знакома, я не бывал тут раньше. Здесь нет решеток и двери стеклянные, как в душевых – или в кабинете Филиппа. Должно быть, Курчавый привел меня в административный блок, где мне помогут заполнить документы. Вот только за диффузными стеклами не горит свет. Мы будто бы совсем одни. И лишь теперь я замечаю то, на что до этого не обратил внимания.

На руках у Курчавого – перчатки. Из черного латекса. Охранникам такие не положены, так почему он их надел? Почему сейчас? Я не из тех, кто считает, что нужно слушать интуицию, следовать инстинктам, ведь они частенько заводят нас куда-то не туда. Но если зов интуиции, инстинкты, поздний час, отговорки, перчатки, маршрут, отношение Курчавого ко мне и его поведение – все это суммировать, то становится ясно, что дело-то дрянь.

Причем еще пару дней назад мне было бы все равно. Но теперь все иначе.

– Вперед, – произносит Курчавый. – Тебе в последнюю дверь слева.

Мое сердце барабанит в груди, когда я смотрю вперед, на последнюю дверь слева. Она тоже сделана из диффузного стекла, не пропускающего свет. Нехорошо.

Я замираю, как и Курчавый позади меня. Странный всхлип заставляет меня медленно обернуться – и я вижу, что слезы текут по его лицу.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

Блестит сталь. В мой живот устремляется острое лезвие.

Я не успеваю даже подумать, как наклоняюсь в сторону и бью по нему предплечьем. На мое счастье, лезвие отклоняется ровно настолько, чтобы пройти не более чем в дюйме от моего правого бока. Курчавый с силой тянет лезвие на себя, вскрывая мне предплечье, – льется кровь, однако боли я не чувствую, по крайней мере пока.

Меня относит назад. Теперь нас с Курчавым разделяют несколько футов, оба мы стоим на полусогнутых.

Курчавый плачет, держа лезвие перед собой, точно в «Вестсайдской истории» для бедных. Пот на его лице смешивается со слезами.

– Мне жаль, Берроуз.

– Что ты творишь?!

– Мне так жаль…

Он поудобнее перехватывает нож. Я же стискиваю предплечье, надеясь остановить кровь, которая так и сочится сквозь пальцы.

– Тебе не обязательно это делать, – говорю я, но Курчавый не слушает.

Я отпрыгиваю назад, когда он вновь бросается на меня, и только слышу шум в ушах. Я не знаю, как быть. Мне не приходилось драться на ножах.

Остается лишь самое простое.

– На помощь! – кричу я во все горло. – Кто-нибудь, помогите!

Хотя надеяться, конечно, не на что. Это ведь тюрьма, а я всего лишь заключенный. Да здесь круглосуточно стоит бесноватый вопль. Тем не менее Курчавый вздрагивает, явно от неожиданности. Воспользовавшись его промашкой, я разворачиваюсь и бегу в обратную сторону, а Курчавый бросается в погоню.

– Помогите! Убивают! На помощь!

Я не оглядываюсь, чтобы проверить, где он там: нельзя так рисковать. Вместо этого я продолжаю вопить и несусь во весь опор. А вот и тот самый блокпост в конце коридора, через который мы сюда пришли, – увы, по-прежнему пустой.

Я бросаюсь на ворота. Бесполезно. Тогда я пытаюсь открыть их – не поддаются. Заперто.

Что же теперь?

– Помогите!!!

Через плечо я вижу, как Курчавый приближается. Выходит, я в ловушке. Повернувшись к охраннику, я продолжаю звать на помощь… И тот останавливается. В его лице я вижу стыд, обреченность, ярость, страх, все вместе. Как известно, именно страх – самая сильная эмоция из всех, значит Курчавый точно напуган. И единственный способ перестать бояться – это заставить меня замолчать.

Я не знаю, зачем он все это затеял и какие сомнения при этом испытывал, но желание выжить, инстинкт самосохранения, забота о своих интересах всегда превыше. А они требуют, чтобы я умер.

Я приперт к воротам – некуда бежать. Курчавый вот-вот снова бросится на меня, как вдруг звучит третий голос:

– Что здесь, черт возьми, происходит?

Облегчение так и течет по венам. Только я хочу повернуться и все объяснить – мол, Курчавый покушается на мое убийство, – как чувствую сильный удар чем-то твердым по затылку. Мои колени тут же подгибаются, вокруг смыкается сплошная чернота… и мир исчезает.

Глава 8

Налив себе кофе и взяв утреннюю газету, Шерил устроилась на кухонном уголке напротив своего мужа Рональда. На часах было шесть утра – самое время для священного утреннего ритуала. Супруги кутались в одинаковые халаты для спа – из стопроцентного хлопка с плотными шалевыми воротниками и манжетами. Эти халаты купил сам Рональд, на отдыхе в роскошном отеле «Фейрмонт принцесс» в Скоттсдейле.