Наследник 5 - Шимохин Дмитрий. Страница 2

Скопин, получивший второе ответственное поручение за утро, поклонился низко, его глаза блестели.

Я повернулся к Власьеву, который все еще стоял у стола.

– Афанасий Иванович, мы тут о деньгах да о ратях… А что Собор? Срок близится. Народ-то на Земский сбор съезжается?

Дьяк тут же подобрался, его деловитость вернулась.

– Съезжаются, княже. Слава Богу, съезжаются. Из Рязани прибыли выборные, из Твери. Новгородцы здесь, Смоляне… Нижегородцы твои, опять же, прибыли с тобой. Делегаты от духовенства, от служилого люда… Многие уже в Москве, ждут.

Я удовлетворенно кивнул, но Власьев тут же нахмурился, добавив ложку дегтя:

– Только до даты Собора, что мы назначили на конец июля, осталось чуть меньше четырех седмиц. А многие еще в пути. Да и те, что здесь, княже… – он понизил голос, – …робеют. Не знают, куда приткнуться. Вот они и жмутся по подворьям, боятся нос высунуть.

Я резко выпрямился.

– Это непорядок.

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, но от этой тишины бояре – Воротынский, Одоевский, Хованский – напряглись.

– Это – наши гости. Важнейшие люди земли Русской. И они должны чувствовать себя здесь хозяевами, а не сиротами, загнанными в угол.

Я посмотрел на Волынского, как на главу Стрелецкого приказа, и на Власьева, как на главу приказов гражданских.

– Значит так. Первое: всем, кто уже прибыл – немедленно выделить постой с удобством. Не по избам тесным да промерзлым, а на подворьях что поприличнее. Тех же Шуйских, Головиных – палаты у них теперь пустуют. Расселить! Второе: еду и питье поставлять им с государевой кухни. Достойную еду! Хлеб белый, мясо, меды. Чтобы не по кабакам харчились.

Я сделал паузу и обвел бояр тяжелым взглядом.

– И передать особо, что об этом князь Андрей Старицкий позаботился.

Я видел, как переглянулись Одоевский и Хованский. Они-то мой ход поняли. Это была не просто забота. Это была прямая, неприкрытая покупка лояльности. Пока одни бояре будут плести интриги и пускать слухи, я буду кормить и греть тех, кто будет решать мою судьбу.

– И третье, – закончил я, снова обращаясь к Власьеву. – Мне нужны списки. Кто и из каких городов прибыл. А кто еще нет. Я должен знать, вся ли земля будет на Соборе представлена.

На мои слова Власьев переглянулся с Воротынским и отвесил поклон. Я же махнул рукой показывая, что народ может расходиться.

«Ну вот. Кажется, дыры залатал», – я потер уставшие глаза. «Казнь вора и жалованье войску успокоят город. По крайней мере, на время. Деньги на пополнение казны – в пути. Наемники подождут… А вот слухи… о живом Дмитрие… и о Бельском… Этих просто словами заткнешь. Тут дело посерьезнее будет».

Дверь за последним боярином – кажется, это был Волынский – закрылась. В кабинете, пропитанном запахом воска и ночной тревоги, остались только самые близкие.

Я потер виски. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Дед Прохор мрачно сидел на лавке, дядя Олег стоял у окна, глядя в темноту. Дядя Поздей рассматривал свой кулак, а Прокоп так и стоял возле стеночки и не отсвечивал, видимо считая себя лишним.

– Мнишеки – это наша головная боль. Как они себя вели, пока меня не было? – уставился я на Прокопа.

Он мрачно усмехнулся.

– Тихо, княже. Как мыши под веником. Боятся. Пан воевода все о пощаде лепечет. Просится домой, клянется, что и думать забудет про Москву.

– А дочка его?

Лицо Прокопа тут же стало жестким.

– А вот дочка его… Марина… эта – змея. Молчит, смотрит волком, но не сломлена. Ждет. – Он понизил голос. – Поляки, что в Кремле остались, пытались к ней весточку передать, да мы поймали одного. Так что глаз да глаз за ними нужен.

Я кивнул. Ожидаемо. Эта пани еще доставит мне хлопот.

Тут в разговор вмешался дед Прохор. Он не смотрел на меня, а буравил взглядом столешницу, но я знал – его слова обращены ко мне.

– К Василию Шуйскому по утру пришли, – прохрипел он. – А он и мертв.

Он поднял на меня свои старые, внимательные глаза.

Я медленно кивнул, встречая его взгляд.

– Помер пес, да и черт с ним, – ответил я так же тихо. – Собаке собачья смерть. А что болтают… – я махнул рукой, – …так поболтают и перестанут. Мало ли о чем им еще болтать.

Тема была закрыта. Дядя Олег, стоявший у окна, лишь хмыкнул, не оборачиваясь.

Я посмотрел на деда.

– А Иезуиты? – спросил я. – Чернецы эти. Удалось из них что новое вытрясти? Что-нибудь, кроме тех имен, что Мнишек сдал?

На лице деда, до этого усталом и хмуром, впервые за вечер появилась странная усмешка. Смесь удивления и какой-то мрачной иронии.

– Удалось, Андрюша, – медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. – Удалось. И ой много они наболтали…

Я подался вперед. Дядя Олег и Поздей с Прокопом, тоже напряглись.

– …Некоторые даже болтали, – дед понизил голос и инстинктивно покосился на закрытую дверь, – что царь наш… Дмитрий… не настоящий.

Глава 2

Дедовы слова повисли в густом воздухе кабинета. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.

Дядя Олег, мгновение назад готовый к любому делу, застыл, будто ему в спину ткнули ножом. Дядя Поздей мрачно насупился, его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Один Прокоп, недвижно стоявший у стены, казалось, и ухом не повел. Его лицо не выражало ничего.

Первым тишину нарушил дядя Поздей. Он шумно сглотнул, и звук этот в тишине прозвучал оглушительно.

– Не… неужто правда? – прохрипел он, глядя не на деда, а куда-то в стол.

Все взгляды – тяжелый Олега, неподвижный Прокопа, удивленный деда – тут же впились в него. Он осмелился произнести это вслух.

Я поднял руку, пресекая готовый разразиться спор.

– Может, и врут, – сказал я ровно, хотя сердце стучало о ребра, как таран. – У Дмитрия мы уже не спросим, – я обвел их тяжелым взглядом. – Но мать его признала. Перед всей землей православной.

Я усмехнулся, но усмешка вышла злой и холодной.

– А коли и правда? – Я подался вперед, понижая голос. – Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?

– Кхм, – выдал дед.

– Так что, где теперь правда, а где ложь – и не разберешь. И нам разбираться в этом – гибель.

Я посмотрел на деда Прохора.

– Кто еще слышал это?

– Только палач, – глухо ответил дед. – Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, – он хмыкнул…

– Хорошо, – кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.

– Значит, так. – Я начал чеканить каждое слово. – То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.

Я видел, как они кивают. Понимают.

– Наша правда – другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский – изменник и клятвопреступник. – Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова – «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.

Я ткнул пальцем в сторону.

– Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.

– Верно говоришь, – пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. – Смутьяны.

– Точно, – кивнул Поздей.

– Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… – Я посмотрел на деда. – Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. – Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.

Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.

– Это не всё, Андрюша, – глухо проговорил он, прерывая молчание.

У меня поднялась бровь вопросительно.