Вид с озера Комо - Трижиани Адриана. Страница 52

Пир планировали сильно заранее. В Черную пятницу, на следующий день после Дня благодарения, все женщины семьи собирались на кухне у бабули Би и тянули из шляпы бумажку с названием рыбы. Все боялись, что именно им достанется корюшка, запах которой не выветривался из занавесок до самой Пасхи.

Конни даже нарисовала карту с указанием порядка домов от закусок до десерта. В семи домах, включая наш, подадут по одному рыбному блюду, а восьмая, конечная остановка — гараж дяди Луи и тети Лил, где нас будет ждать il finale, так называемый венецианский стол — целая гора десертов.

Шикарный гараж превращался в банкетный зал: яркие огоньки, елка и столы, заваленные сладостями, а вдобавок шоколадный фонтан, морозильник с разными вкусами приготовленного вручную джелато, хрустящие трубочки канноли и топпинги на выбор. Все что душе угодно, только мы не ценили, что la dolce vita была у нас и без этого. Ведь мы праздновали вместе, в этот день объединялись все ветви семьи, ближняя и дальняя родня с мужьями и женами, сицилийцы, неаполитанцы и даже отдельные ирландцы. Если южные итальянцы издавна отмечали сочельник, то нашим тосканским родственникам по традиции полагалось поститься, и тем не менее они тоже приходили. Так повелось задолго до того, как мама отправила дядю Луи на Остров, но теплых воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы сохранить прежний уклад. Как только мама ссорилась с братом, Пир семи рыб отменялся. И возвращался, когда они мирились. А про пропущенные годы никто и не вспоминал. Будто их и не было и никто никому не причинял страданий.

— Buon appetito! — поднял дядя Луи бокал эгг-нога. — За la famiglia! — торжественно сказал он и, как и все взрослые в гараже, поднес напиток ко рту. — Вкус Каррары.

— Каррара, Каррара… Послушать Луи, так это чуть ли не рай. Но мне откуда знать. Я там не была. — Тетя Лил сделала глоток. — И не проси, Лу. Не хочу я болтаться по всему миру. Мне и в Нью-Джерси хорошо.

— Ты сицилийка, Лил. У вас совсем другие традиции. Островной менталитет.

— Я стараюсь подстраиваться под вас, — беззлобно заметила тетя Лил.

Я встала на цыпочки и макнула ложку в шоколадный фонтан, а дядя Луи завел историю о своей поездке в Италию. Родные расселись вокруг него на складных стульчиках, придвинувшись ближе, чтобы лучше слышать.

— И вот я в том же карьере, где когда-то стоял Микеланджело. Все, насколько хватает глаз, залито ослепительно белым светом. Чистую правду говорю: именно оттуда Микеланджело брал мрамор для статуи Давида. А мне, простому парнишке из Нью-Джерси, выпала честь ступить на эту священную землю. Я слушаюсь старших, они понимают, что я не какой-то там бездельник, и учат меня вырезать мрамор. И вот я уже на горе, свисаю параллельно ее поверхности — не в одиночку, где-то с дюжиной ребят. Мы высоко, и на нас страховочные пояса. Инструменты нам наказывали держать крепко, уронишь — пиши пропало! Все заняты разметкой и срезанием камня, когда еще выдастся у кого-то время тебе помочь. Солнце нещадно палит, жарко ужасно. Зато мрамор не нагревается, так что начинаешь любить его за то, что рядом с ним прохладнее. По-итальянски я тогда почти не говорил, но быстро научился. А другие горнорабочие стали мне как братья. Вы все знаете, как я люблю свою сестру, но именно там, когда они приняли меня в свои ряды, хотя были совсем не обязаны, я узнал, что такое семья. И немного — что такое храбрость.

— Повезло тебе родиться мужчиной, — встряла моя мать. — В Италию съездил, всякое повидал. А я в то лето мыла машины, драила мамин дом и закатывала малиновое варенье.

— Так уж тогда относились к девчонкам, Филли. Не злись на меня, не я это придумал.

— Феминистки как раз сжигали лифчики. Оставалось всего несколько месяцев до эмансипации. Но я к ней не успела.

— Я не берусь рассуждать о равноправии, — вступила в разговор тетя Лил, — но мой муж с большим удовольствием срезал бы блоки с той горы, чем устанавливал мраморные ванны в особняках в Риджвуде. Это уж точно.

— Ради Италии можно рискнуть и собственной безопасностью, — подмигнул мне дядя Луи.

Мне было всего восемь, я не улавливала до конца смысл взрослых разговоров и не понимала, смешны ли их шутки и почему, но тот сочельник оставил след в моем подсознании. Дал мне уверенность, что место под названием Италия и человек по имени Луи помогут мне исполнить мечту, хоть я и не знала точно, что это за мечта и как ее осуществить. У меня не было гарантий и четкой картины, только семейное чутье Монте, на которое я всегда полагалась в дальнейшем.

Милан как статная женщина с картины Густава Климта: высокая, стройная, стоящая под дождем в бежевом пальто. Силуэт Милана образован шпилями, куполами, мраморными колокольнями и скульптурами горгулий. Облицованный камнем оперный театр «Ла Скала» щеголяет нарядными арками, окнами и фронтонами, как богатая меценатка, надевшая все свои дорогие украшения, чтобы прохожие на виа Эммануэль сворачивали головы. Из-за низко висящих серых туч мостовая кажется лиловой. Милан не в духе и подчеркивает это всеми оттенками фиолетового в макияже.

Анджело встречает нас на станции. Я сразу замечаю его в толпе, кроме его сияющих глаз, все остальное растворяется в тумане. Он проталкивается к нам сквозь потоки людей. Заметив сына, мать облегченно вздыхает и указывает на него. Это уже не Анджело Страцца в фартуке из мастерской в Карраре. Это господин из Милана, занимающийся дизайном и работой с клиентами. В глаза бросается его новоприобретенная sprezzatura, непринужденная элегантность. Искусный художник сам стал произведением искусства. На нем коричневый шерстяной пиджак, темно-синие брюки и ослабленный галстук в коричнево-голубую полоску, а сверху накинуто кашемировое пальто. Анджело заключает мать в объятия. Прежде чем он повернется ко мне, чтобы расцеловать в обе щеки, она затягивает узел его галстука.

Я не видела Анджело с его отъезда из Каррары. Он присылал недавно пару сообщений, но они больше касались матери.

Анджело закидывает мой рюкзак на плечо. Он берет мать под руку, в другой руке ее багаж. Я иду сзади, катя свой чемодан.

— Мама, я взял два билета в «Ла Скала». Тебе и zia Бетте.

— А вы что будете делать?

— Повезу Джузеппину в горы.

— В Бергамо?

— В Валле-ди-Скальве.

— Надеюсь, не к чокнутому дружку твоего отца?

— Именно к нему.

— Беппе Новелли — ненормальный, — предостерегает меня синьора Страцца. — Разумнее будет остаться в Милане.

— Я пообещал Конору показать тебе позолотную мастерскую, — подмигивает мне Анджело. — Это по делу, мама.

— Может, в другой раз? — молит синьора Страцца. — Зачем Рождество-то портить?

— Рождество ничем не испортишь, синьора, — обороняюсь я.

— Вы не знаете Беппе. Он может. Все ему шуточки. И следите, чтоб руки не распускал. Просто предупреждаю. Никто меня не слушает, но сами убедитесь.

Неужели все итальянские матери играют на чувстве вины вот так запросто, будто в пиклбол? Это их излюбленный способ контролировать своих детей?

— Синьора, когда дело касается новых друзей, чем безумнее — тем лучше.

— Я прослежу, чтобы с Джузеппиной ничего не случилось, — успокаивает ее Анджело.

— Вы с ней одинаковые, — ворчит синьора Страцца. — Pazzo.

Нет, мы не безумцы. Диагноз куда банальнее. Я его уже знаю, а когда-нибудь и Анджело поймет. Нас просто вырастили одинаковые матери.

«Гротто д’Оро» — позолотная мастерская, расположенная на холме в Читта-Альта, старом городе Бергамо. Здешняя пьяцца выглядит по-итальянски, но детали староанглийские, в елизаветинском стиле: кованые ворота с завитушками и причудливые декоративные элементы на зданиях. Никаких цветов конфетных оберток, только нейтральные белый и бежевый, которым солнце придает легкий розовый отлив. Даже птицы отлично вписываются в общую картину — кружат в зимнем небе черными тенями, резко пикируют вниз и, сложив крылья, снуют по каменной площади в поисках крошек.