Знак леопарда - Степанова Татьяна. Страница 2

Когда вы открываете глаза, то первое, что они видят,– серый плотный туман за окном. Стекло не просыхает от мутной слезливой влаги. В комнате полусвет-полутьма, а проще сказать – столичное утро. Пора вставать.

Красовский от этой мысли только прикрывает глаза. Ни за что! С улицы доносится шум. По Литейному наперегонки катят извозчики, обдавая грязью нерасторопных прохожих. В глубине квартиры плещет вода. Степан наполняет ванну. Домашний распорядок барина расписан у него по минутам. Ванна готова, извольте вставать. Это вам, голубчик, не ленивая провинция, где можно валяться в постели до обеда, а энергичная Северная Пальмира.

После ванны Красовский решает уточнить некоторые события минувшего дня. Застегивая запонки, он с деланой небрежностью бросает:

– Степан, во сколько я вернулся?

Степан снимает с плечиков английский пиджак и подает его барину. По бритому бесстрастному лицу его угадать ничего нельзя.

– В четвертом часу, Александр Георгиевич.

– Дверь открывали вы?

– Точно так, Александр Георгиевич. Постелил, как приказано, на диване в кабинете.

Красовский мгновение колеблется, потирая рукой чисто выбритый подбородок, но все же спрашивает:

– Я был вчера один?

– С вами приезжал господин Алисов,– сообщает Степан,– и сразу же откланялся.

«Борис Алисов не бросает друзей» – всплывает в памяти Красовского сердечная фраза, сказанная вчера кем-то из приглашенных. Дай бог здоровья Бореньке и богатую невесту!

За завтраком лезут в голову самые поганые мысли. Долг яростно барабанит в дверь, услужливо запертую благодатной российской ленью. Размешивая в кофейной чашке сахар, Красовский берет со стола мятую визитную карточку и читает: «Присяжный поверенный г. Красовский А. Г., Литейный, 16, прием от 3 до 4». Карточка летит на пол. К чертовой матери! Со стен насмешливо и нагло глядят символы сладкого прошлого: фотографии действительных членов одесского велоклуба, групповой портрет друзей атлетического общества «Геркулес» и снимки одесских футболистов. Вон там пятый во втором ряду, молодой, счастливый, известный всей Одессе футбольный бек Сашенька Красовский скалит зубы в ослепительной улыбке, снисходительно взирая на нынешнего петербургского присяжного поверенного: отгулял, мол, свое.

Нет, в университете все виделось совершенно в другом свете!

Во-первых, столица. Прибывший на каникулы студент юридического факультета Петербургского университета становился дома идолом, к стопам которого повергался стар и мал. «Саша очень занят,– уверяла гостей тетя Лена.– Я думаю, он сделает блестящую карьеру!» «Красовский сдает экзамены,– шептались пламенные любители футбола в пивной Брунса,– в июле приедет в Одессу. Вот наши и покажут „быкам“ в следующем матче!» «О, мистер Красовски!– широко улыбался очередной „бык“ – английский моряк с зашедшего в порт парохода.– Рад вас видеть! Встретимся в воскресенье на поле?» «Саша, я вас просто не узнала! Вы так изменились,– щебетала сахарная Ирочка Балабухина, встряхивая душистыми каштановыми кудрями,– настоящий столичный адвокат! Не забыли нас, грешных?»

Во-вторых, будущее виделось полированной шахматной доской, по которой бодро маршировала белая королевская рать успеха и всероссийской славы. Строчки знаменитого Семена Трецека в «Одесском листке» о том, что «первому футбольному беку широко известной в нашем городе команды Большого Фонтана, потрясшей одесситов своей игрой в матче с командой английского торгового парохода „Бирмингем“, Александру Красовскому был торжественно вручен диплом с отличием об окончании курса столичного университета», становились трубным гласом, возвещавшим наступление великого дня. И ДЕНЬ пришел. Заказать табличку, визитные карточки и бланки было просто и приятно. Первые посетители молодого присяжного встречались им с таким энтузиазмом, что даже не сожалели о потраченных деньгах. Столицу беспрерывно терзали болезненные припадки судебной истерии. Однако на долю молодых адвокатов доставались мелкие судороги вроде взыскания у мирового по просроченному исполнительному листу 25 рублей с мещанки Колбасовой или защиты в суде плотника Чугунова, затеявшего скандал в трактире. Страстный голос, одиноко взывавший из глубин темного самодержавия к общественности, обличавший несправедливость, бесправие и беззаконие, выходил из моды. Слишком много развелось голосистых. О политических защитах и говорить не приходилось. За стрельбой по губернаторам, бомбометанием и террором зорко следили светила адвокатуры. Маститая личность типа Маклакова или князя Урусова, утомленная гонорарами и собственной славой, трагическим бархатным баритоном повествовала суду о том, какое безобразие представляет собой Россия и как в ней тяжело жить простому человеку, часто прерывая свой рассказ из-за всхлипывания господ присяжных. А вот ему, Саше Красовскому, с трудом втискивавшему атлетические плечи в безукоризненную визитку, на слезы катастрофически не везло. Никто, хоть убей, за все дни начавшейся самостоятельной практики не желал рыдать из-за взыскания по просроченному векселю или из-за кражи медного самовара у караульного сторожа. Так прошел год. За ним другой. Затем третий. Цивилистика [1] приносила достаточно денег, и все же к концу третьего года Красовский возненавидел ее лютою ненавистью. Тихого крючкотвора, шелестящего страницами Гражданского уложения, из него бог не создал. Все познания ревностно изучавшейся криминалистики пропадали за ненадобностью. Гимнастические гири, футбольный мяч и велосипед со спущенными шинами пылились в чулане. Петербург не позволял себе подобных причуд, а Одесса осталась где-то по правому борту. Прямо по курсу маячил ресторан «Вена», мигал разноцветными огнями русский «Фоли-Бержер» да сияла стерильной белизной мраморная лестница окружного суда.

Степан принес утренние газеты и почту. Поворошив бумажную стопку, Красовский брезгливо перебрал пакеты с казенными печатями. Долг властно заявил о своем присутствии, но Красовский плюнул ему в морду и потянулся за «Новым временем». Из газеты выпал узкий белый конверт. Адрес был начертан твердым кособоким почерком. Красовский достал письмо, прочел и присвистнул. Ну и ну! Откуда-то, наверняка прямо с Луны, в Петербург свалился Ленька-Мореход, или, в переводе с одесского-гимназического на русский-казенный, Леонид Дезирелли. С ним Красовский бок о бок проучился семь незабываемых лет во 2-й Одесской гимназии.

Ленька, по отцу – итальянец, происходил из полусумасшедшей семьи табачных негоциантов, воображавших, будто они ведут свой род от генуэзских корсаров. Папаша Леньки проводил будние дни в тесной табачной лавке в Канатном переулке, но по воскресеньям, порядком хлебнув из плетеной бутыли, занимался составлением родословного древа. Ленька сызмальства был помешан на море, кораблях, сокровищах и пиратах. Красовский вспомнил шумные игрища берегового братства, где Дезирелли выступал в роли Черного Капитана. После гимназии Дезирелли поступил в Морские Николаевские юнкерские классы, однако по окончании ушел на торговый флот. По слухам, он исполнил свою заветную мечту. Последний раз Красовский встретил его в Одессе перед сдачей выпускных экзаменов четыре года назад. Дезирелли служил старшим помощником капитана на новеньком пароходе русско-французской компании «Меркурий». Он отпустил усы, и Красовский с трудом узнал в щеголеватом загорелом офицере прежнего кудрявого Леньку. Начав с кофейни Любмана, они расстались глубокой ночью на пороге пивной Брунса, утопив в черном мюнхенском пиве множество воспоминаний детства.

«Дорогой Саша!– писал Дезирелли.– Шестого октября я приехал в Петербург и остановился в гостинице Теодориди в Малом проезде. Рад буду тебя видеть. Мне крайне нужен твой совет и твоя помощь. Буду ждать в восемь вечера у Донона. Твой Леонид Дезирелли».

В тусклом сумраке забрезжил теплый домашний огонек. Красовский вздохнул: Дезирелли объявился очень кстати.

Окончив завтрак, Красовский отправился, точно на Голгофу, в чопорное здание Судебных установлений, где до обеда провозился с кляузным делом лесоторговца Перемыкина. Избавившись наконец от прилипчивого клиента, он заехал в цветочный магазин на Невском, выбрал фиалки и попросил отослать букет на Таврическую, 22, госпоже Остроумовой. Вернувшись домой, он потратил еще два часа на беседу с караулившим его господином Веревкиным – старым маразматиком, вознамерившимся отсудить часть дома страхового общества «Россия». Когда Степан закрыл за дряхлым кретином двери, Красовский почувствовал, что на сегодня Долг наконец получил свое сполна.