Когда родилась луна - Паркер Сара А.. Страница 9

Это ложь.

Здесь, в защищенном Рве, их не меньше – а может, и больше. Просто они хорошо маскируются.

Из роя, проносящегося над головой, вылетает серебристый мотылек и порхает так близко, что его пушистые крылья осыпают меня светящейся пыльцой.

Я улыбаюсь.

Мне нравится это время сна, когда кажется, что есть только я, мотыльки и облака, цветом напоминающие леденцы. Но это не так.

Потому что за мной по пятам идет монстр.

Несмотря на то что шаги Тарика идеально совпадают с моими и ступает он достаточно мягко, чтобы спрятать их за шепотом падающего снега, я ощущаю его присутствие, как надвигающуюся тень, которая вот-вот поглотит меня.

Я должна бояться. Нервничать. Может, немного грустить от того, что мне предстоит сделать.

Выживание – забавная штука. Для кого-то оно похоже на шепот, для кого-то – на крик. Для меня оно – обожженный скелет выкованной в огне ярости, который удерживает на ногах. Заставляет двигаться вперед.

В моем сердце осталось совсем немного места для нежности и доброты. Оно наполнено жесткостью и враждебностью, не допускающими таких вещей, как забота о подобных Тарику Релакену. Даже если бы он был кучей дерьма на тротуаре, я бы все равно не преминула растоптать его.

Возможно, это делает чудовищем и меня тоже.

Я не обдумываю эту мысль и отбрасываю ее, пока зигзагами поднимаюсь по лестнице с внутренней стороны южной половины стены, преодолевая уровни, проходя мимо дверей, закрытых на время сна. Я продолжаю идти, пока стена не становится просто стеной. Пока не перестают встречаться чьи-то дома.

Фейри не нравится жить так близко к небу, воздух так высоко кажется… чужим. Взятым взаймы. Как будто он не принадлежит нам.

Как будто он принадлежит драконам.

Дрожь пробегает по спине, и я сворачиваю на юг по длинному ветровому тоннелю [6], из которого открывается вид на облака столь низкие, что кажется, можно протянуть руку и зачерпнуть горсть из их тяжелого подбрюшья.

В нескольких шагах от смертельного падения я засовываю руку в карман и снимаю железное кольцо, открывая себя буйству песен, которое грозит перемолоть мозг в кашу.

Гребаный… хаос.

Сухожилия на шее натягиваются, вены на висках пульсируют от слишком бурного потока крови и песен.

Я настраиваю разум на самую высокую частоту, словно затягиваю звуковую ловушку, а затем блокирую остальное, отделяя маниакальную мелодию Клод, вопящую на пределе ее мощных легких. Богиня воздуха создает воющий вихрь, который развевает мою вуаль, и я против воли ухмыляюсь.

Она хочет поиграть.

И я тоже.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда шаги Тарика приближаются…

Приближаются…

Ну же, ты, мерзкий ублюдок. Сделай свой ход…

Его рука обхватывает меня за шею, и он прижимает меня лицом к стене, пригвождая к месту своим весом.

У меня мурашки бегут по коже от его тяжести. От парализующей мощи мужчины, решившего взять все, что захочет.

Я притворно всхлипываю. Небольшой приступ отчаяния.

– Ш-ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, заставляя кровь стыть в венах. – Будь хорошей маленькой пустышкой.

Ярость взрывается у меня под ребрами, когда я думаю о том, со сколькими еще он так поступил. Скольких поглотила его ненасытная жадность, словно они были не более чем закуской.

Больше этого не произойдет.

Я поднимаю ногу, прикусываю металлическую пластинку, венчающую мой задний моляр, – и из моего каблука со щелчком вылетает железный штырь.

–Glei te ah no veirie, – едва слышно выдыхаю я слова песни, и они ноющей болью отдаются на языке, когда я отпускаю их, уговаривая Клод вытянуть почти каждый глоток воздуха из Тарика.

Она хихикает.

Тарик пытается втянуть воздух в сжимающиеся легкие, и я втыкаю опустошающий штырь в верхнюю часть его ботинка. Прикусив пластинку еще раз, вгоняю штырь так глубоко между тонкими костями и сухожилиями Тарика, что он не сможет избавиться от него, если не отрубит лодыжку.

Мера предосторожности.

Сомневаюсь, что Клод ослабит хватку на его легких, но будь я проклята, если позволю ему натравить на меня Игноса. Огненный бог любит пировать, и я лучше заживо сдеру с себя кожу, чем позволю ему коснуться меня.

Снова.

Рука Тарика падает, и он, прихрамывая, отступает назад, шаркая ботинками по снегу, а я поправляю платье и выпрямляюсь.

– Тарик, чтоб тебя, Релакен, – рычу я, извлекая из потайного кармана корсажа украшенный рунами клинок из драконьей чешуи, такой острый, что режет кости как масло.

Поворачиваюсь, наклоняю голову, смотрю прямо в округлившиеся, налитые кровью глаза – и от предвкушения покалывает кончики пальцев.

– Твой сон благословлен Творцами?

Он выпучивает глаза, затем замечает лезвие, которое я кручу в руке. Теряет равновесие и приваливается к дальней стене, разинув рот и хватаясь за горло.

Полагаю, это «нет».

Тарик сотрясается в конвульсиях, едва заметные вдохи со свистом проникают в дыхательные пути, почти не наполняя его сдавленные легкие. Но этого хватает, чтобы он не отключился, пока не услышит мою хорошо подготовленную речь.

Однажды я наблюдала, как кто-то забросил леску в замерзшее озеро и вытащил на поверхность длинную скользкую рыбу. Она извивалась на снегу, сверкая радужной чешуей, а ее пасть все открывалась и открывалась, пока она не замерла в леденящей душу неподвижности.

Эта игра всегда напоминает мне о том случае, только рыбу мне тогда было жалко.

К Тарику я не испытываю ничего, кроме яростного желания перерезать ему глотку, пока он не сломал еще несколько жизней. Но не сейчас.

Сначала он должен пострадать.

Я подаюсь вперед, скользя взглядом по его рукам и пытаясь выбрать. Сложно: они так похожи.

–Какой-нибудь другой клинок Феникса мог бы сделать твою смерть более легкой,– говорю я, остановившись на правой. Хватаюсь за нее и тяну к себе, рассекая лезвием его запястье так быстро, что он не успевает понять, что произошло, пока я не машу перед ним его отрубленной кистью.– Наверное, сделал бы это после твоей смерти.

К несчастью для Тарика, у меня есть особый запас ярости, который я приберегаю специально для таких, как он.

Он таращится на меня, пытаясь ухватиться за шею, будто его рука все еще на месте. Кровь хлещет из омерзительного обрубка, а рот распахнут так широко, что видны миндалины.

– Возможно, мне стоит объяснить, – продолжаю я, доставая из кармана вощеный мешок. Засовываю отрубленную руку внутрь и затягиваю шнурок. – Видишь ли, я бродила по Подземному городу и наткнулась на твой маленький бизнес.

«Маленький» – это мягко сказано. Его разросшееся заведение похоже на собственный город, в котором есть яма для сражений размером с амфитеатр, спальные комнаты для тех, кто не хочет пропустить ни одного боя, и камеры с детьми в клетках. С пустыми, которых он похитил в стене или купил у отчаявшихся родителей, которым не хватало средств, чтобы прокормить детей; уверенных, что покупают своим малышам шанс на жизнь.

Шанс проложить себе путь к превосходству.

Никто из них не выглядел истощенным, но есть другие способы уморить душу голодом.

– Я пыталась освободить твоих пленников, и некоторые из них, должна заметить, остро нуждались в целителе, который излечил бы их маленькие изувеченные тела. – Я машу перед ним мешком и пожимаю плечами. – Представь себе мое разочарование, когда я обнаружила, что мне нужен отпечаток твоей руки, чтобы открыть их камеры.

По паническому взгляду ясно, что Тарик недостаточно хорошо представляет себе ситуацию. Слишком поглощен мыслями о собственном спасении.

Я бросаю мешок на землю, на кучу снега, который надуло, – а Тарик тем временем возится, засовывает уцелевшую руку в карман и вытаскивает клинок. Я выхватываю лезвие из его жалкой хватки и прищелкиваю языком, прежде чем вонзить его клинок в его же в бедро.