Война глазами детей - Рой Олег. Страница 2

Именно после этого сеанса Виктор обнаружил, что у Тельмана появилась подружка. Тоже белая, но края перьев завивались кокетливыми кудряшками – точно как на снимках красавиц-блондинок в фойе кинотеатра. С самой большой фотографии загадочно улыбалась Марлен Дитрих. Так что имя для голубки и выбирать не пришлось.

– Ты, Тельман, молодец, что семьей обзаводишься, – говорил Виктор. – Вот вернемся в Суджу, построю голубятню. И назову ее «Голубятня имени Вити Черевичкина». А ты с Марлен станешь родоначальником. Будете… как его… плодиться и размножаться.

До Суджи было неблизко. Тельман и Марлен то летели рядом с поездом, то отдыхали на крыше теплушки Виктора, которому Степаныч выдал на дорогу не только положенный сухпаек, но и изрядный мешочек с зернами.

В Курске поезд прибыл на временный вокзал; старый городской разбомбили немецкие стервятники. Тельман и Марлен уселись на плечи Виктора и не взлетали до самой Суджи, даже когда он трясся в разбитой полуторке по исковерканным войной дорогам.

В полуразрушенном доме все напоминало об отце, матери и братьях. Со старой яблони сиротливо свисал обрывок толстой веревки – качели вешал отец, а старший Илюха раскачивал маленького Виктора так, что дух захватывало… А вот здесь, у самого крылечка, лежала мама… Мертвая…

Сколько-то Виктор перебедовал у соседки, единственной оставшейся в живых родственницы – тетки Майи. Но глядеть на развалины родного дома, на разбитый сарай, где когда-то жили куры, на пятно возле крыльца, на щерящиеся осколками окна, было невыносимо, и он перебрался в общагу. Пусть и барак, но – возле станции, и ходить мимо рвущих душу воспоминаний не приходилось. Тельман и Марлен кочевали от чердака к чердаку, хотя старались жаться к Виктору поближе: на птиц охотились не только кошки, но даже оголодавшие крысы.

Мечту свою он не забыл, работать пошел на стройку. Стал помощником каменщика, а вскоре, одновременно с окончанием вечерней школы, и каменщиком первого разряда. В пятьдесят первом после присвоения очередного разряда поднялся до бригадира. О нем даже писали в районной газете.

И тут в его бригаде появилась Галя-Галочка – хрупкая детдомовка со смешными косичками. Будущего маляра прислали на практику. И Виктор – пропал. Галочка была – словно солнечный зайчик. Словно и не лежали на узких плечиках тяготы военных лет, а ведь в сорок первом ей и десяти не исполнилось. Всю родню забрала проклятая война, только Галочка и уцелела.

Свадьба была скромнее скромного, но молодым вовсе и не хотелось пускать пыль в глаза всему миру. Главное, им выделили участок и стройматериалы. Бригада дружно явилась на подмогу, и дом вырос как по волшебству. Нарядный, как запомнилось Виктору в Дюссельдорфе, красно-белого кирпича, с узорчатыми углами и наличниками, он привлекал внимание и радовал глаз. Многие потом эти узоры переняли. А после даже легенда возникла: дескать, дома эти строили пленные немцы. А всего лишь Виктор взял у побежденного врага то, что взять стоило.

Среди кустов смородины и шиповника воплотилась и еще одна мечта – голубятня имени Вити Черевичкина, где поселились Тельман, Марлен и их уже немалое потомство. Да и приятели нет-нет да притаскивали пополнение, так что птичий дом приходилось расширять и надстраивать. Сперва этим занимался Виктор, потом подросший сын Дмитрий, которому повезло уцелеть в Афгане… может, голуби его и хранили?

Витька сморгнул, приходя в себя. Словно сон увидел: яркий, подробный, пронзительный. Но он ведь не спал! Он просто смотрел на старую черно-белую фотографию. А «фильм» был цветной! Даже со звуком! Повар Степаныч говорил хриплым басом, голос прабабушки Гали звенел колокольчиком…

И почему он, Витька, стоит не возле того давнего снимка, а возле окна? И смотрит на ту самую голубятню, куда когда-то привел его отец. Георгий, сын Дмитрия, внук Виктора-старшего. Он ведь тоже уцелел чудом, только не в Афгане, а в Чечне; сейчас вот опять воюет, теперь уже на Донбассе. Витька помнил, как отец знакомил его, еще дошколенка, с голубями.

Тельман седьмой и седьмая Марлен, да еще Дитрих, Изольда, Зигфрид, Анабелла, Маркус, Дора, Альберт и Эдит. Он быстро запомнил каждого и различал их безошибочно. Но первым, был, конечно, Тельман, хоть и седьмой. Заложив головокружительный вираж, он присел мальчику на плечо, и тот разулыбался:

– Ты хороший… Как тебя зовут?

– Это Тельман, – ответил за голубя Георгий.

С голубями было… Витька не мог подобрать слово… весело? Увлекательно? Или просто – тепло? Витька учил их всевозможным трюкам – и они понимали! Правда-правда! Сейчас он тоже что-нибудь придумает; до конца каникул еще чуть ли не месяц, много чего можно сообразить. Деду понравится. Но сперва надо пересказать питомцам «сон», где взаправду летал их прапрапрапрапрадедушка – Тельман первый…

Телефон в кармане залился громкой трелью.

– Витенька, родненький! – в мамином голосе слышались слезы.

– Ма, чего случилось? – он в самом деле испугался: отца на Донбассе ранили, он приехал в отпуск и на реабилитацию, все было нормально, но ведь кто знает…

– Господи, ты жив! – задыхаясь, проговорила мама.

– Ма, ты чего вообще? – Витька понял, что дело не в отце. Но с ним-то самим что может случиться? Тут дед рядом, и вообще…

– Витенька, так ведь бандеровцы! Там, у вас…

– Ты чего, мам, какие бандеровцы?

Но да, спустя восемьдесят лет после Победы в Суджу вернулась война. Она долго топталась на пороге, десять лет. Все привыкли, что совсем рядом, за пограничным КПП – враги. Алчные, злобные, но трусливые. Донбасс они считали как бы своим, вот и изгалялись там по-всякому. Но через российскую границу диверсанты просачивались лишь изредка. Постреливали, тоже бывало. Но, в общем, в Судже, жизнь текла прежняя, мирная.

– Витенька, мы пытались к вам проехать, хоть тебя забрать, если Дмитрий Викторович откажется от эвакуации. Но нас не пустили! Военные патрули стоят, не пробиться. Отец уже со своими однополчанами связался, но пока никак…

– Мам, да мы нормально, я ща с дедом поговорю…

– Витень… – и связь внезапно оборвалась.

– Компутере? – неопрятный дядька в мятой, изрядно засаленной форме не зашел через калитку – вломился, едва не снеся решетчатую створку грузным телом. И стоял, осклабясь, глядя на Витьку мутными глазами. Может, пьяный, может, чего похуже.

По улице прокатился БТР, следом еще один. На каждом сидело по полдюжине таких же, как этот у калитки. Даже свисающие с машин жовто-блакитные тряпки выглядели так, словно ими мыли полы. А тем, кто облепил технику, было наплевать, они орали, гоготали, стреляли – то в воздух, а то и по окрестным домам…

– Компутер, грю, давай, – повторил пришелец.

– Нету, – замотал головой Витька.

– Брэшешь, – лениво ухмыльнулся тот. – Ща пошукаю чегось…

Телефон Витька еще после маминого звонка спрятал на голубятне, когда все попытки прозвониться к родителям упирались в хрип и треск – даже механического голоса «абонент недоступен» не было. Говорили, что оккупанты, изображая патрулирование, забирают, что приглянулось, в первую очередь компьютеры и телефоны. Хотя и ложками-вилками не брезгуют. Сборище мародеров, а не армия.

– А там що? – оживился вдруг вояка, поворачиваясь к башенке голубятни. – Та холубы же! Навищо тоби?

Этого слова Витька не знал, но понять было нетрудно. Он пожал плечами:

– Для красоты. Голуби – птицы мира.

Бандеровец вдруг вытащил рацию:

– Тут холубы, – даже не назвав себя, заявил он.

– Тут везде голуби, – ответили по-русски, слышно было на удивление хорошо. – Ты что, голубей никогда не видел, одоробло?

– Голубамы можно посылаты лысты москалям, – набычившись, упорствовал бандеровец.

У Витьки похолодело сразу и в животе, и вдоль позвоночника. Он действительно научил Тельмана, Марлен и еще нескольких голубей относить письма. Но куда их можно посылать сейчас? И не объяснишь, что голуби летают только знакомой дорогой…