Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим. Страница 15

— Садитесь, садитесь, господа! — Варвара Тимофеевна уже вносила из кухни большую миску, от которой валил пар. — Борщ, горячий, со сметаной. И пирожки сейчас будут.

Они расселись за столом. Петров — напротив Замятина, Березин — во главе, рядом с женой, которая суетилась, наливая, подавая, приговаривая.

Борщ и правда оказался замечательный — наваристый, с мясом, с доброй ложкой сметаны. Пирожки — с капустой, с яйцом, румяные, ещё горячие. Петров только сейчас понял, как проголодался за этот безумный день. Он ел молча, слушая разговор и изредка вставляя слова.

Березин махнул рукой и вдруг расхохотался — так неожиданно и заразительно, что Петров невольно улыбнулся.

— Вы чего, Николай Иванович?

— Вспомнил, — Березин всё смеялся, вытирая выступившие слёзы. — Вспомнил, как мы сегодня… того… купались. Вы представляете, Варя, сидим мы в лодке, уже берег рядом, а дед Матвей гребёт и орёт на всю Волгу: «Сидеть, ироды, не дёргаться!» А сам белый как мел — тоже боится, но виду не подаёт. И тут — бац! Волна! Лодка набок, и мы все трое — бултых!

Варвара Тимофеевна ахнула, прижав руки к груди.

— Николаша! Вы ж могли утонуть!

— Да не утонули же, — отмахнулся Березин. — Ты дальше слушай. Выныриваю я — холодно, воды наглотался, ничего не вижу. А рядом Иван Павлович выныривает и сразу: «Николай Иванович, вы живы? Держитесь за меня!» Герой! Сам тонет, а других спасает!

Петров смущённо кашлянул.

— Ну, не тонул я вовсе. Там мелко уже было.

— А я не знал! — захохотал Березин. — Я думал — всё, конец! Прощай, Варя, прощай, любимая! А тут дед Матвей выныривает рядом и как заорёт… — Березин сделал паузу, собираясь с духом, и выдал: — «Ёшкин кот, чтоб вас черти драли, чтоб вы сгорели, чтоб вы утопли, ироды! Лодку мне угробили, паразиты, сто лет на ней рыбачил, а теперь она на дне, чтоб вы лопнули, чтоб вас разорвало, чтоб у вас животы завязались узлом!»

Он кричал это, явно подражая стариковскому скрипучему голосу, и так похоже, что даже Варвара Тимофеевна, несмотря на испуг, прыснула в кулак.

— А мы стоим по пояс в воде, мокрые, замёрзшие, трясёмся, а он орёт без остановки, — продолжал Березин, давясь смехом. — И такие слова, такие обороты! Я, Варя, за всю жизнь столько не слышал, сколько он за одну минуту выдал. И про нашу родню, и про наши внутренности, и про то, куда нам теперь дорога… А я, между прочим, медицинский заканчивал. А уж там ругаться умеют. Иван Павлович, наверное, подтвердит!

— И что вы? — спросила Варвара Тимофеевна, вытирая слёзы.

— А мы стоим и ржём, как кони! — Березин снова захохотал. — Иван Павлович, вы ж видели? Мы стоим, зубами стучим, а сами смеёмся, остановиться не можем. Прямо истерика какая-то. А дед Матвей на нас орёт, а потом как махнёт рукой: «Да пропадите вы пропадом, бездари!» И поплыл лодку вылавливать.

Петров улыбался, вспоминая эту сцену. Действительно, было в ней что-то абсурдное, почти театральное — трое мокрых мужиков посреди холодной реки, и старик, извергающий такие ругательства, что хоть записывай.

— А знаете, что самое смешное? — добавил он. — Когда мы выбрались на берег и отсмеялись, дед Матвей подошёл ко мне и говорит: «Ты, московский, хоть и безрукий, а мужик нормальный. Не ноешь. Уважаю». И руку пожал.

— Это ж надо, — покачала головой Варвара Тимофеевна. — Чуть не утонули, а он — уважаю. Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите добавки. Вон вы какой худой, вас в Москве, поди, совсем не кормят?

— Кормят, Варвара Тимофеевна, — улыбнулся Иван Павлович. — Но так вкусно, как у вас, — давно не ел.

Замятин ел медленно, с достоинством, изредка поглядывая на Петрова поверх очков. В свете керосиновой лампы его лицо казалось ещё более благородным — глубокие морщины, седая бородка, спокойные, мудрые глаза.

— Ну, рассказывайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку. — Вы сегодня в Бобровке были. Нашли что-нибудь?

Березин оживился, отложил ложку.

— Ой, Родион Алексеевич, такое творится! — начал он горячо. — Мы к столяру ходили, к Егору Смирнову. Тому самому, что третьего дня умер. Вы слышали?

— Слышал, — кивнул Замятин. — Аннушку его недавно схоронили, а теперь и он. Тяжёлое дело. Впрочем…

Гость сделал паузу, невольно привлекая взгляды.

— С другой стороны, может оно и к лучшему?

— Что вы имеете ввиду, Родион Алексеевич? — спросил Березин, уминая пирожок.

— Я человек старый, определённый жизненный опыт имею. Можно мне одну мысль высказать? По поводу этих смертей? Может, они конечно и не правильные, но все же…

— Конечно, Родион Алексеевич, — кивнул Иван Павлович. — Любое мнение ценно.

Замятин отставил тарелку, опёрся локтями о стол. Глаза его, живые, умные, смотрели прямо и пронзительно.

— Я тридцать лет практики имею, Иван Павлович. Всякого насмотрелся. И холеру видел, и тиф, и испанку эту проклятую. Но чтобы вот так — люди засыпают и не просыпаются, да ещё с улыбкой — такого не было. Я всё думал, думал… И вспомнил одну вещь.

— Какую? — подался вперёд Березин.

— Читал я года два назад в «Медицинском вестнике» статью про новую болезнь. В Европе её сейчас наблюдают, в Австрии особенно. Летаргический энцефалит называется. Экономо его описал, кажется. — Замятин говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Так вот, поражает он мозг. Воспаление определённых центров. И один из симптомов — сонливость, переходящая в летаргию. Люди засыпают и не просыпаются.

Иван Павлович слушал внимательно. Да, он знал об этой болезни. Знал, что в Европе действительно фиксируют такие случаи. Знал, что симптоматика бывает разной.

— Но улыбка? — спросил он. — При энцефалите бывает маскообразное лицо, параличи, но не блаженная улыбка.

— А вот тут я с вами поспорю, голубчик, — мягко возразил Замятин. — Поражение мозга — штука сложная. Если затронуты определённые центры, может быть спазм лицевых мышц. Иногда он даёт гримасу, похожую на улыбку. А если добавить к этому общее расслабление, отсутствие страха, покой — может сложиться впечатление блаженства.

Он помолчал, давая словам улечься.

— И потом, — добавил он тише, — не забывайте: родственники видят мёртвого человека и хотят видеть в нём покой. Им легче думать, что он ушёл счастливым. Это психология, Иван Павлович. С ней не поспоришь.

Березин закивал, явно впечатлённый.

— Родион Алексеевич, это же гениально! А я всё думал — отравление, убийство… А это просто болезнь! Эпидемия!

— Не торопись, Николай, — остановил его Замятин. — Это всего лишь версия. Я её высказал, а уж вам решать, проверять её или нет. Может, я и ошибаюсь. Старый уже, память подводит.

Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря — видал, что учитель мой может? Версия!

Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку — пусть с натяжкой, но объясняла. И главное — она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович наконец, — это очень интересное предположение. Но есть одно «но».

— Какое? — Замятин приподнял бровь.

— При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь — ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.

— А вы уверены, что не жаловались? — мягко спросил Замятин. — Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт — к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.

Он вздохнул, потянулся к трости.

— Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.

Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:

— А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие — тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?