Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим. Страница 23

Он открыл глаза, посмотрел прямо на Петрова. Взгляд был спокойный, почти гипнотический.

— И тогда вы берёте тонкую иглу, — продолжал Замятин тихо, — вводите её точно в миндалевидное тело. И человек уходит не в муках, не в страхе, а в блаженстве. Ему кажется, что он видит самый прекрасный сон в своей жизни. Он улыбается. И умирает счастливым.

В гостиной повисла тишина. Слышно было только, как тикают старинные часы в углу да потрескивают дрова в печи.

Иван Павлович смотрел на Замятина и не верил своим ушам. Старый доктор только что описал их убийцу с пугающей точностью. Описал спокойно, без тени смущения, словно речь шла о каком-то медицинском казусе, а не о чудовищных преступлениях.

«Что это? — лихорадочно думал Петров. — Признание? Провокация? Или он просто проверяет нас?»

— Родион Алексеевич, — осторожно начал он, — вы говорите так, будто… будто сами это делали.

Замятин вдруг рассмеялся — негромко, добродушно.

— Голубчик вы мой, я тридцать лет людей резал. Живых и мёртвых. Я столько всего делал, что если бы каждое моё действие считать преступлением, меня бы десять раз расстреляли. Но медицина, знаете ли, штука сложная. То, что для профана — убийство, для врача — милосердие. Где грань? Кто её проведёт?

Он снова взял чашку, отхлебнул остывший чай.

— Я видел умирающих, Иван Павлович. Тысячи умирающих. И заметил одну вещь: те, кто уходит во сне, часто улыбаются. Не все, но многие. Почему? Потому что мозг в последний момент вырабатывает эндорфины, чтобы облегчить уход. А если этот процесс усилить… — он щёлкнул пальцами, — вот вам и улыбка.

Иван Павлович слушал, и в голове у него мутилось. Слова Замятина звучали логично, научно, даже убедительно. Но что-то было не так. Что-то не давало покоя.

— Родион Алексеевич, — спросил он вдруг, — а вы сами пробовали… ну, экспериментировать с этим? С миндалевидным телом?

Замятин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Пробовал, — сказал он просто. — На трупах, разумеется. Много лет назад. Хотел понять, как эмоции связаны с мозгом. Знаете, в молодости я увлекался физиогномикой, думал, что по лицу можно читать мысли. Потом понял — всё сложнее. Гораздо сложнее.

Он вздохнул, потёр больную ногу.

— Но чтобы живых так колоть… Нет, голубчик. На это я не способен. Хотя, — он усмехнулся, — кто знает, что бы я делал, если бы очень попросили? Если бы страдания человека были невыносимы? Если бы он сам молил о смерти?

Иван Павлович молчал. Березин сидел ни жив ни мёртв.

— Впрочем, — Замятин вдруг оживился, — это всё философия. А вы, я вижу, пришли не философствовать, а искать убийцу. Ищите, голубчики, ищите. Я вам даже помогу, если что. Всё-таки тридцать лет практики, знаю здесь каждый угол.

Он говорил это так открыто, так доброжелательно, что у Ивана Павловича закралось страшное подозрение: «А вдруг он не убийца? Вдруг мы ошибаемся? Вдруг этот старик действительно просто мудрый врач, который много видел и много знает?»

Но другая мысль, холодная и липкая, шептала: «Или он настолько уверен в себе, что играет с нами? Что дразнит? Что проверяет, догадались мы или нет?»

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он наконец. — Мы, наверное, пойдём. Уже поздно, да и вам отдыхать надо.

— Да, да, конечно, — Замятин с трудом поднялся, опираясь на трость. — Заходите ещё. Всегда рад поговорить с умными людьми. А вы, Иван Павлович, человек умный, это сразу видно. Жаль, что такие редко в наши края заезжают.

Он проводил их до двери, пожал руки. В прихожей, уже прощаясь, вдруг задержал руку Петрова в своей и сказал тихо:

— Вы будьте осторожны, Иван Павлович. В этом городе много тёмных углов. И не все, кто кажется добрым, на самом деле добры. И наоборот.

— Родион Алексеевич, — сказал Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Можно вас ещё на минуту?

Замятин поднял бровь, но кивнул:

— Конечно, голубчик. Спрашивайте.

Иван Павлович помедлил, подбирая слова. Березин замер рядом, чувствуя, что сейчас произойдёт что-то важное.

— Простите за бестактность, — начал Иван Павлович. — Но я всё думаю о том, что мы нашли на том берегу, когда плавали, чтобы расспросить про Смирнова. Я имею ввиду кладбище. Могилу вашей дочери, Ольги. Егор был связан с этим как-то.

Замятин не изменился в лице. Только глаза его чуть прищурились, и на миг в них мелькнуло что-то — то ли боль, то ли настороженность.

— Да, — сказал он тихо. — Олина могила. А вы, я вижу, дотошный, Иван Павлович. Ну что ж, спрашивайте.

— Мы выяснили, что черные лилии приносил Егор Смирнов, — продолжал Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Столяр из Заречья, который потом умер. Скажите, Родион Алексеевич, почему именно он? Почему чёрные лилии? Откуда он вообще знал про вашу дочь?

Замятин вздохнул, опёрся на трость обеими руками. Видно было, что разговор этот ему тяжел, но он не уклонялся.

— Присядем, — сказал он, кивнув на стул в прихожей. — Ноги совсем не держат.

Он опустился на стул, жестом пригласил Петрова и Березина последовать его примеру. Те сели напротив, на лавку у стены.

— Егор Кузьмич приходил ко мне на приём, — начал Замятин, глядя куда-то в сторону. — Это было примерно месяц назад, ещё до смерти Аннушки, его жены. Жаловался на сердце, на одышку. Я его послушал, выписал лекарства. А потом… потом мы разговорились.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Он рассказывал про свою жизнь. Про Аннушку, про детей, про внуков. А я слушал и думал: вот человек, у которого всё есть — семья, дом, работа. А у меня… у меня только память. И могила дочери на том берегу, куда я уже почти не могу добраться из-за проклятой подагры. Узнал, что Егор на той стороне живет.

Замятин посмотрел на свои руки — узловатые, с распухшими суставами.

— Я и предложил ему. Сказал: «Егор Кузьмич, вы человек надёжный, я вижу. Помогите старику. Приглядывайте за могилкой моей Оленьки. Там на старом кладбище, в Заречье. Она там одна лежит, я уж двадцать лет один к ней хожу, а теперь сил нет».

— И он согласился? — спросил Иван Павлович.

— Согласился, — кивнул Замятин. — Добрый был человек, отзывчивый. Я ему платил немного, за труды. А он ещё и цветы носил — чёрные лилии.

— Это вы его просили именно эти цветы приносить?

Замятин усмехнулся — печально, чуть виновато.

— Это я сам виноват. Рассказал ему однажды, что Оленька при жизни очень любила чёрные лилии. Редкие, знаете ли, необычные. Она вообще странная была, моя девочка. Любила всё необычное — чёрные цветы, старые книги, закаты на Волге… Она такие лилии в учебнике видела. Понравились. Вот Егор и запомнил. Сам стал их приносить, без моей просьбы. Я когда узнал — растрогался даже. Добрый человек был, душевный.

Он замолчал, уставившись в пол. Тишина в прихожей стала почти осязаемой.

— А потом он умер, — тихо сказал Березин. — С улыбкой.

Замятин поднял на него глаза. В них стояли слёзы — старческие, прозрачные, но он не давал им упасть.

— Да, — сказал он просто. — И теперь я снова один. И Оленька моя там одна, на том берегу. И некому ей цветы носить.

Он с трудом поднялся, опираясь на трость.

— Простите, господа, если расстроил вас своими воспоминаниями. Но вы спросили — я ответил. Не держите зла на старого дурака.

Иван Павлович тоже встал. Смотреть на этого сгорбленного, старого, потерявшего всех человека было невыносимо.

— Спасибо, Родион Алексеевич, — сказал он. — Извините, что потревожили.

— Ничего, ничего, — Замятин махнул рукой. — Приходите ещё. Всегда рад.

Они вышли на крыльцо. Ночь была тёмная, безлунная, только где-то далеко мерцал одинокий фонарь. Березин молчал, и Иван Павлович чувствовал, что коллега сейчас в таком же смятении, как и он сам.

— Иван Павлович, — наконец выдавил Березин. — Он… он ведь не мог? Он же старый, больной, еле ходит. Как он мог через всю Волгу, на тот берег, чтобы убивать? Это же…