Жить. Любить. Верить - Рой Олег. Страница 4
Время будто двоится. То, что было давней историей, повторяется почти точь-в-точь. Восемьдесят с лишним лет назад деды и прадеды тех, кто сейчас сжимает тубус «Шмеля» (таких тогда не было) или ручки трофейного «максима», те, давние, так же прижимались к теплой груди той же земли, щурясь, вглядывались, как из клубов пыли выдвигаются танки с теми же тевтонскими крестами…
И так же были готовы хоть умереть, но исполнить то, что должно исполнить. Остановить надвигающуюся чуму.
Им ведь так же было что терять, Иванам и Тимурам, Владленам и Кимам, Рустемам и Павлам, родившимся в самую жестокую, самую безжалостную эпоху – с восьмидесятых девятнадцатого века по двадцатые двадцатого. Они ведь тоже пришли сюда – кто из-за парты, кто из цеха, кто с фермы, кто и с профессорской кафедры… их тоже ждали дома родители, жены, дети…
Вставай, страна огромная, вставай – на смертный бой!
Им так же хотелось жить. Любить. Верить. Встречать рассветы над Яузой, Невой, Волгой, Днепром, Иртышом, Амуром… выдумывать двигатель, который долетит до звезд… печь хлеб… выводить новый сорт морозостойких груш… читать лекции… играть с детьми… Им было что терять.
Как и тем, кто смотрел сейчас на те же тевтонские кресты, на выползающие из желто-серой пыли БТРы с вяло болтающимися желто-синими тряпками. Деды и прадеды вставали сейчас за плечами внуков и правнуков, поддерживая, направляя, напутствуя: держитесь, только держитесь! И они, сегодняшние, готовы были так же держаться, так же стоять насмерть – потому что у каждого там, за тысячи и миллионы стометровок отсюда, были те, к кому так хотелось вернуться. Потому что если не встать насмерть, и возвращаться будет некуда. И не к кому.
Если дорог тебе твой дом…
Пусть ярость благородная вскипает, как волна…
…огонь открыли одновременно: и мы, и… те, в клубах желто-серой пыли. Рокот автоматических пушек и крупнокалиберных пулеметов, стрекотание пулеметных и автоматных очередей, тянущий вой гранатометов, разрывы, вскрики – в этой какофонии, казалось бы, сплошной, выделялся каждый звук. И вскоре к ним присоединились крики, мат, глухие удары – противник достиг опорника…
13:55–16:05, бешенство побежденных
Контратака превратила поле у опорника в пейзаж почти лунный. Только черные от нагара тушки БТР, на которых уже за копотью не разглядеть было ни вольфсангелей, ни тевтонских крестов, напоминали, что это все же – Земля. Планета, мать вашу, людей. Между мертвыми машинами в пожухлой, обгоревшей траве тут и там виднелись тела тех, кого бросили сюда, чтобы отобрать у русских только что взятый опорник.
Не вышло.
«Чертовы русские» точно клещами вцепились в Зуб дракона, уже не прикрывающий позиции арты и ПВО. И готовы были держать любой ценой, пока в образовавшуюся брешь не ударят более мощные основные силы.
Командир роты, капитан запаса, пришедший добровольцем во время мобилизации, оказался рядом в остатках траншеи сообщения – после двух последовательных обстрелов от траншеи мало что оставалось, однако ж какое-никакое, а укрытие.
Капитан спросил огня, и Вик нашарил в кармане биковскую зажигалку, сам не знал, зачем таскал, ведь не курил же, но всякое бывает. Вот и пригодилась. Портсигар у капитана был потертый, побитый, заслуженный, сигареты в нем – крымские. Он затянулся – сперва быстро, раз, другой, потом медленно, с наслаждением. Чуть прикрыв глаза, выдохнул сизый дым, чуть скривился – не то поморщился, не то усмехнулся:
– Сейчас будет пекло. Мы им хвост накрутили знатно, – эту порцию дыма капитан выпустил из ноздрей, словно дракон. – Они нам этого не спустят.
– Почему? – Вик и не думал сомневаться в словах командира, спросил, чтобы только не молчать.
Молчание тяготило, почти пугало. Неизвестно, сможешь ли когда-нибудь еще перекинуться хоть с кем-то хоть парой слов. Сколько раз уже было – вот ты сидишь с кем-то в окопе, перебрасываешься пустяковыми фразами, а уже через пять минут он падает рядом, не успев даже вскрикнуть, только хрипит и… и все…
– Нешто я укропа не знаю? – капитан дернул краем рта. – Мстительные твари… Да и нужен им этот опорник, реально нужен.
И снова знакомый стрекот-клекот с небес, многоголосый, более громкий, чем раньше…
– Раз, два, три… – считает капитан, едва заметно бледнея. На пятнадцатом сбивается, мотнув головой, словно хочет отбросить, отогнать это назойливое жужжание. – Это если каждый дрон, почитай, батарея, со скольких стволов они по нам работать будут?
Ответа на этот вопрос они так и не узнают – через миг сверху обрушится огненный ливень, и этот будет куда мощнее и страшнее первого. Они не узнают, что противник нацелит на опорник все, что будет у него под рукой…
Д–20, Д–30, «Мста-Б», «Мста-С», «Акация», «Гиацинт»; чешские «Дана» и «Зузана», немецкие Pz2000, французские «цезари», американские М109 и М777 – целый арсенал, который наскребли со всей Европы и даже из-за океана. Кроме пушек и гаубиц, по опорнику ударят и РСЗО – «Град», «Ольха», «Ураган», немецкие «ларсы» и «марсы», французские LRU и даже те самые хваленые «хаймарсы»…
Вся нечистая сила, вся омерзительная мощь, весь человеконенавистнический потенциал на долгие сто двадцать минут обрушит свое смертоносное, остервенелое бешенство на собственный опорник, удерживаемый несколькими десятками израненных, изможденных, измученных героев.
16:05–22:20, вызываю огонь на себя
И вновь тишина – оглушающая тишина после артобстрела. Перевернувшись на бок, скривился: ногу стрельнуло болью – видать, задело все-таки, а он даже не понял, когда именно. Отряхнул сухую землю (присыпало изрядно), приподнял голову, огляделся…
Справа, слева – ни единого движения. Рядом лежит капитан – на боку, лицо такое спокойное, такое живое, только вся спина – сплошное кровавое месиво. Тяжелый осколок прошел.
Чуть приподнявшись, вновь осмотрелся. Нет ни движения, ни звука – лишь стрекот дронов в небе да жар от клонящегося к горизонту солнца.
Неужели больше никого?
Отгоняя эту мысль, сжал бабушкину ладанку.
Вгляделся вперед – там из не успевающих оседать желто-серых клубов мимо обгоревших тушек БТР, так и не добравшихся до опорника, выдвигались тяжелые темные силуэты.
Танки.
Мстительность? Нет, чертов опорник им в самом деле нужен, нужен до скрежета зубовного. Критическая точка. Танки они обычно берегли, держали в резерве – то ли на случай нашего прорыва, то ли наоборот, но сейчас мобильный резерв бросили в атаку.
В атаку на… черт его знает, выжил ли еще кто-то, или Вик тут один, как тот последний защитник Брестской крепости. Он даже усмехнулся этой мысли, усмехнулся горько, но почти радостно: его дела обстояли куда лучше, чем в Брестской крепости. То есть ему лично вряд ли светит что-то обнадеживающее, у ангела-хранителя тоже силы не бесконечны, но наши-то тут, на подходе!
Дюжина танков – массивных, приземистых, приближались молча – после канонады гул моторов можно было считать тишиной. За танками стелились еще тени…
Бережно перевернув командира на израненную спину, он отстегнул рацию и ткнул в кнопку…
– Утес вызывает Пеликана, – донеслось хриплое. – Пеликан, вы живы? Доложите…
Он назвал имя, позывной, свою часть, вдохнул и продолжил ровно:
– Пеликан убит, других живых вокруг не вижу, к позиции движутся танки противника. Не менее десяти, в сопровождении штурмовой пехоты, расстояние не более ста метров…
Сто метров. Черт побери, опять эти сто метров. Сколько понадобится танкам, чтобы их преодолеть? Те же тринадцать с половиной секунд, что ему когда-то? Минута?
Он еще раз огляделся, словно пытаясь запомнить мельчайшие детали, и закончил рапорт:
– Зафиксируйте мои координаты и открывайте огонь.
Он не стал добавлять «вызываю огонь на себя». И говорить, что опорник должен остаться за нами, тоже не стал: парню на том конце радиоволны вряд ли требуются разъяснения.
После секундной, не больше, паузы тот ответил: